После обеда, в четыре часа, доктор Таубер усаживался в гостиной, положив рядом с собой портсигар, а на колени книгу, и терпеливо дожидался возвращения Анны. Если у нее было собрание или какие-нибудь другие дела и она опаздывала, доктор нервно курил одну папиросу за другой. Когда Анна появлялась, лицо у него светлело. Он откладывал книгу, улыбался и смотрел тепло и мечтательно на то, как она снимает пальто, повязывает передник, надевает домашние туфли, как бегает в кухню и из кухни. Он терпеливо дожидался, когда она вымоет посуду, а потом, удобно развалившись в большом кресле Анны, которое теперь принадлежало только ему, начинал тихий разговор. Анна штопала, шила или латала, примостившись на краю кровати.
Через дверь доносились тяжелые шаги Минны, она пересекала холл. Но как только Эгон слышал, что Минна спустилась по лестнице, направляясь в город или сад, он с трудом вставал, распрямляя свое высокое тело, пересаживался на кровать и клал голову на колени Анне. Она откладывала работу, снимала очки и начинала перебирать его седые волосы, гладила виски и ввалившиеся щеки привычными за тридцать лет движениями.
Доктор что-нибудь рассказывал, время от времени зажигал папиросу и курил уже спокойно, с удовольствием, с наслаждением.
Рассказывал он вещи, о которых когда-то, наверное, уже говорил ей: о сложных и удачных операциях, о своих студенческих годах в Вене (из которых из уважения к Анне, естественно, была исключена Мици, словно ее не было вовсе), о том, как до национализации сбывались все его замыслы, которые он лелеял еще во времена отрочества; случались и воспоминания, давно погребенные на дне памяти и никогда до сих пор не всплывавшие на поверхность, — воспоминания об отце, о матери, о первой игрушке, о собачонке, которая была у него в четыре года, предания, услышанные от отца о дедушке-часовщике, который имел дом на верху крепостного холма, унаследованный им от предков, о прабабушке, верившей в блуждающих духов, которые вышли ночью с кладбища и бесшумно утащили большой соборный колокол; рассказывал он о том, как деда отца, тоже ювелира, убили разбойники, и страшную повесть о ночном погроме, разорившем их семью, которую он слышал от бабки. «Один из Тауберов…» — так неизменно начинались все эти рассказы, — «один из Тауберов…» или «один из Гергардтов, из маминого рода, весьма уважаемый мастер кузнечного цеха…». Все эти люди жили так, как было им положено, достойно и честно, и сам он жил достойно и создал из себя великого доктора Таубера.
Иногда они вспоминали вместе и наперебой говорили о двух поездках, совершенных ими вдвоем.
— Помнишь, Анна, как ты собирала васильки?
— Нет, мой ангел, это был цикорий.
— Васильки, дорогая. Как ты забыла!
— Это был цикорий, господин доктор. Ведь стоял август и васильки уже отцвели.
— Ты права, это было в августе. Ты собрала большой букет и забыла его возле ручья, где мы купались. Вечером в поезде ты так жалела, что забыла его. Ты хорошо загорела, а волосы у тебя были еще мокрые.
— А ты был такой красивый, что все люди в поезде обращали на тебя внимание. А я была так счастлива! Сколько счастья ты дал мне, мой ангел! Сколько счастливых дней!
Анна Вебер никогда не думала, что слишком мало дней принадлежали они безраздельно друг другу. Что их могло бы быть больше! Признательность ее была безгранична и безмерна.
Иногда, но все реже и реже, они заговаривали о «несправедливости», допущенной по отношению к доктору, Оскару и другим предпринимателям города, о непонятных, но коренных изменениях, происходивших в городе и во всем мире, Таубер обычно старался обойти эту тему, потому что она напоминала ему о разговоре с доктором Шульдкнехтом и заставляла задуматься, не ошибся ли он с самого начала, он, который уживался со всеми режимами! Когда Анна видела, как он волнуется, заговорив на эту тему, как у него начинает подергиваться веко, словно в часы самых тяжелых переживаний (признак, который был ей известен уже давно), она успокаивала его своим энергичным, глухим голосом:
— Не волнуйся, мой ангел, еще не известно, оценили бы они тебя по заслугам. Лучше отдохни. Они были бы несправедливы к тебе. Разве ты не видишь, как они ведут себя? Теперь они организуют библиотеку в доме Михэйлеску, помещика. Самого Михэйлеску переселяют в две комнаты возле лютеранской церкви, а в его гостиных устраивают библиотеку для народа. Народу, видите ли, нужно читать!