В школе Анна была весь день как на иголках, со своими обязанностями она справлялась быстро и умело, критикуя про себя все, что было не так, как в клинике Таубера; она бы не опечалилась, если бы в один прекрасный день вся эта школа сгорела вместе с учениками (ее нисколько не радовало, когда она видела крестьянских ребятишек, пришедших в город, как некогда это было и с ней, всей душой стремящихся к учению), но сама она была вежливой и исполнительной — так она была приучена, потому что она получала жалованье, потому что иначе работать не умела.
Домой она бежала со всех ног и быстро, наметанным глазом оценивала выражение лица доктора. Потом, пообедав и вымыв посуду, она садилась на край кровати против него и старалась вывести его из мрачного состояния, развеселить, воодушевить.
— Засмейся, Анна, засмейся, как ты когда-то смеялась! — просил он, надеясь услышать ее громкий, здоровый смех, за которым следовал ребяческий жест ее большой руки, прикрывающей рот. Анна пыталась, но смеяться, как прежде, уже не могла. Голос у нее стал почти мужским, лицо тоже мужеподобным, она ходила широким, уверенным шагом на своих длинных, костлявых ногах, и выражение сосредоточенной озабоченности не покидало ее лица даже тогда, когда она оставалась наедине с Эгоном, когда она была счастлива возле него, даже тогда, когда хотела его развеселить.
Доктор продолжал являться в гостиную и после ужина. Несмотря на то что ходить ему было тяжело, он отказался от палки и тайком слегка опирался на мебель, стоявшую на его пути. Но после ужина он быстро засыпал в глубоком кресле, вздрагивал, услышав голос Минны, и снова засыпал.
— Господин доктор, может быть, вам лучше было бы пойти! — шептала Анна, проводя рукой по его волосам. — Она будет сердиться, снова будет кричать. Вы ведь так устали!
Доктор открывал свои большие синие глаза, ласково смотрел на нее, прижимался щекой к ее большой узловатой руке и засыпал снова. Увидев, что он глубоко заснул, Анна тихонько открывала дверь и звала громким шепотом:
— Уважаемая госпожа! Госпожа докторша!
Хмурая Минна, в ночном чепчике, натянутом до бровей, останавливалась посредине холла. Анна осторожно брала доктора под мышки (он стал теперь таким легким!) и почти несла его на своих сильных руках. На середине холла Минна брала его под руку, но не напрягаясь, чтобы не устать, а только так, чтобы чувствовалось, что он переходит под ее покровительство, что он и ей принадлежит тоже. Потом обе женщины молча усаживали его на супружескую постель. Анна быстро покидала спальню, куда в других случаях никогда не входила, а Минна, бессвязно бормоча и брюзжа, раздевала его и укладывала в постель.
Как-то раз Анна Вебер, вернувшись из школы, не увидела доктора в «гостиной». Обеспокоенная, взволнованная, она вбежала в кухню, куда никогда не входила, если там была Минна, согласно договору, заключенному ими с самого начала, и увидела, что Минна готовит чай.
— Переел, ему плохо! — бурчала Минна.
— Какая у него температура?
— Не знаю, не меряла.
— Я поставлю градусник! — тут же решила Анна. Она была так перепугана, что не могла удержаться в рамках раз и навсегда установленных правил.
Как только она вошла в комнату, ей стало ясно, что доктор умирает. Лицо его стало землистым, глаза огромными, дыхание прерывистым, доктор задыхался и хрипел.
— Несварение желудка! Переел! — бормотала Минна, выглядывая из-за плеча Анны Вебер. — Я ему говорила, чтобы не ел галушек.
Доктор усидел Анну, и лицо его, на котором отражалось отчаяние, немного просветлело, но дыхание оставалось таким же прерывистым, рот полуоткрытым, глаза расширенными.
— Чаю, Минна, чаю! — прошептал он сухими губами.
Минна должна была выйти.
— Так лучше, Анна, так я хотел!
Анна не поняла.
— Вот так: слечь перед самой смертью. Иначе я не мог бы приходить в гостиную!..
Дальше он говорить не мог.
Анна Вебер, охваченная пламенным желанием действовать, словно ее действия могли что-то изменить, сделала доктору два укола камфары, чтобы поддержать слабое, с перебоями бьющееся сердце, положила к ногам бутылки с горячей водой, бегом обежала весь город, чтобы найти и привести доктора Клаусса, который ушел совершенно расстроенный, так и не порекомендовав никакого средства, а потом застыла на стуле в ногах у больного. Так она провела всю ночь, в отчаянии глядя на доктора, в то время как Минна спала, тихонько похрапывая, словно мурлыкая, на диване возле печки, утомленная тревогами дня.