Вдруг среди всеобщего молчания гремит недовольный бас Добре:
— Реакцию на антибиотики проверяли?
Все замирают. Нет, анализ реакции на антибиотики не сделан!
— Нет! — говорит доктор Бретку, пытаясь при этом, как всегда, презрительно улыбнуться, но почему-то губы его не слушаются. — В данном случае этот вопрос не возникал!
— Возникал или не возникал, а сделать надо! — снова гремит доктор Добре и проходит дальше. Ничего не произошло, никто не стыдил врачей, никто им не выговаривал и не угрожал, но все испуганы так, будто им грозила страшная опасность.
— У меня все время болит вот здесь, слева, — жалуется больной актер, у которого недавно было кровохарканье. Будь что будет, он решил сегодня пожаловаться директору.
— Ах вот как?! — произносит доктор Добре, и актер в эту минуту уверен, что тот собирается его съесть. — Приложите любовное письмо, и все пройдет.
Доктора и сестры решили, что полагается рассмеяться, и засмеялись. Как-никак начальство пошутило. Удачно или неудачно — это другое дело, но надо смеяться! Даже Дина Симонеску улыбнулась вымученной улыбкой, глядя на красивый рот доктора Бретку, искривленный язвительной ухмылкой. Актер, огорченный, сбитый с толку, недоуменно и испуганно таращит глаза.
Врачи в гробовом молчании переходят к другой кровати; только тяжелые шаги директора нарушают тишину. И вдруг доктор Добре возвращается к актеру.
— Троакар! — кричит он, и две сестры бросаются за огромным шприцем с длинной иглой. Актер смотрит на огромные руки Добре и думает, что лучше бы уж ему дали спокойно умереть.
А между тем внизу, в нижних коридорах, застрахованных в эти часы от появления доктора Добре, не прекращается суета. Сестры бегают из лаборатории в лабораторию, больные, стоя в очереди у дверей рентгеновских кабинетов, беседуют между собой; те, кто пришел на амбулаторное лечение, слоняются по коридору, их городская одежда кажется странной, они приносят с собой в эту толпу синих и белых халатов дыхание внешнего мира.
Доктор Павел Штефанеску работает в своей лаборатории, склонясь над микроскопом так низко, что стекло его очков почти соприкасается с линзой микроскопа. За спиной Штефанеску две лаборантки, посмеиваясь и переговариваясь, фильтруют какие-то жидкости. Шум из коридора врывается каждый раз, когда распахивается дверь и входит сестра, неся пробирку, но Павел ничего не слышит. Он не слышит даже своего хриплого, прерывистого, затрудненного дыхания, которое наполняет лабораторию. Перед его глазами — изменчивый молчаливый мир, о котором многие и не подозревают, но который ему, Штефанеску, известен во всех деталях, — никогда не прекращающееся движение, упрямое, слепое, желающее существовать и причинять зло.
Пластинка, еще и еще одна, одна за другой, — разные миры, и каждый из них выглядит по-своему, имеет свои отличительные признаки, которые ему, Штефанеску, известны, и он разгадывает их, он их разоблачает.
Часы идут, сменяются пластинки, сменяются миры, доктор Штефанеску дышит все тяжелее, все ниже склоняется над микроскопом; он погружен в работу, он упорен, яростен и беспощаден. Между человеком и этим миром, который своим существованием подтачивает человеческую жизнь, идет великая битва: среди миллионов копошащихся там микроорганизмов надо распознать те, которые вредят человеку, угрожают его жизни, убивают его.
Лаборантка делает ему знак рукой — все! Сегодняшние культуры он исследовал. Те, которые еще не готовы, пугающий, неодолимый расцвет которых еще не наступил, останутся на завтра. Впрочем, уже три часа. «Если бы была работа, этот доктор Штефанеску просидел бы здесь до ночи, до утра, он будто не знает, что каждому живому существу нужен отдых, нужна передышка!» — думает лаборантка.
— Все? — Слово с хрипом вырывается из груди Павла, и он устало улыбается.
Лаборантки снимают халаты. Доктор моет руки. И вдруг в коридоре раздаются грохочущие шаги, дверь распахивается, кажется, она вот-вот сорвется с петель, рухнет на пол. Лаборантки застывают, одна с халатом, другая с беретом в руках. В комнату входит доктор Добре. В огромной руке он держит пробирку. Лицо доктора Штефанеску сияет — так распускается цветок, когда вдруг на него упадет живительный свет солнца.
— Послушай, Павеликэ, посмотри вот эту плевральную жидкость! Сделай, будь другом, — ну просто бесит меня этот актеришка. Черт знает что такое, ничего ему, паршивцу, не помогает!
Лаборантки покорно, в безмолвном отчаянии надевают халаты. Павел широко улыбается, берет пробирку из рук доктора Добре и, сгорбленный, усталой, шаркающей походкой направляется к столу.