Через несколько дней температура упала, озноб прекратился. Доктор Штефанеску лежал просветленный, кровохарканье остановилось, но сердце, сердце отказывалось биться ровно и спокойно. Дыхание по-прежнему застревало где-то в глубинах грудной клетки, и из-за этого, а также из-за большой потери крови доктор Штефанеску чувствовал себя усталым и измученным.
Врачи, заходившие утром и вечером, шутили, подбодряя его:
— Ну, доктор, вы еще нас всех переживете! Надеялся я, что мне останется в наследство эта комната, да куда там!.. — говорил доктор Стан, стараясь отпускать шутки погрубее, дабы Павел ясно видел, что никто не верит в серьезность его положения.
— Да, ничего его не берет! — добавлял доктор Мэнилэ, испуганный в глубине души прерывистым дыханием и глазами Павла Штефанеску, выкатившимися из орбит. Мэнилэ только сейчас понял, что Штефанеску на самом деле угрожает смерть.
Павел пытался улыбаться, ему не хотелось огорчать их: пусть думают, будто обманули его.
— Вот, пожалуйста! Читай! — Доктор Добре бросил на кровать Штефанеску газеты. — Это как раз для тебя, ты понимаешь в звездах, астрономией все увлекаешься… Советские люди запустили ракету к луне!
Оставшись один, Павел прочитал газету. Потом, закрыв глаза и прижав газету к груди, он попытался мысленно представить себе стремительный полет во вселенной этой новой птицы. Он проникал вместе с ней в еще не исследованные пространства, несся по платиновым небесным шоссе, видел планеты — они все росли и росли; наблюдал, несмотря на смеженные веки, как приближалось серебристое лунное поле. У него захватывало дыхание от скорости, от поразительной свежести и чистоты воздуха. Он открыл глаза, перечитал газету и вдруг как-то ослаб от счастья. День прошел быстро, незаметно.
Вечером дежурил доктор Добре. Почти всю ночь он провел у постели Павла, пульс больного бился очень странно, с перебоями; обычные уколы не помогали регулировать деятельность сердца. Это была агония, но Штефанеску все время пытался улыбнуться, что-то сказать.
— Ты что, Павеликэ, ты что? — спрашивал, наклоняясь над ним, доктор Добре, и его громкий грубый голос звучал приглушенно, сдавленно. — Хочешь что-нибудь сказать? Ну, скажи, дружище, может быть, мне что-нибудь сделать?..
Добре знал: наступили последние часы, и сам Павел это понимает. Очевидно, он хотел что-то сказать Добре перед смертью, но был не в состоянии произнести ни слова.
— Ничего, ничего, ты отдохни, а потом скажешь.
— Товарищ доктор, вы не хотите чаю? — предложила сестра Мария.
— Отстань ты со своим чаем! — Но теперь сестру Марию не пугала грубость доктора Добре; общее горе объединяло их.
Павел делал мучительные попытки что-то произнести.
— Ты что, Павеликэ, а?
— Прекрасные…
— Кто, Павеликэ, кто прекрасный?
— Леса… звезды… люди…
— Да, да, Павеликэ, прекрасные, ты это хотел сказать?
— Ты… ты… если… доживешь… ты… на Луну и на Марс… прекрасно!
— Конечно, Павеликэ, конечно, полечу, дружище! — клялся доктор Добре, и глаза его наполнились слезами.
— Я счастлив, что… жил! — прошептал Павел. — Это было прекрасно!
— Ты еще будешь жить! — Голос Добре звучал неуверенно.
Павел снова улыбнулся, и от этой светлой улыбки у Добре и сестры Марии больно сжалось сердце.
— Будет… еще прекраснее!
Добре решил, что Павел заговаривается, что он надеется еще жить. Трудно было следить за его мыслью.
— Спасибо! — прошептал Павел, и Добре вдруг снова стало ясно: больной не бредит, это — прощание.
Доктор Штефанеску не умер этой ночью. Его измученное сердце дало ему отсрочку: оно вдруг начало биться ровно и спокойно. На рассвете больной задремал. Заснул и Добре, сидя в кресле.
Утром сестра Мария умыла Павла, сменила ему пижаму, дала несколько ложек черного кофе, усадила его повыше в подушках и ушла.
Когда позднее доктор Бретку открыл дверь комнаты Павла, ему в лицо ударил холодный воздух. Кровать была пуста, окно открыто. На подоконнике лежал Павел Штефанеску. Его худые руки с синеватыми ногтями были протянуты в сад, взгляд устремлен вверх — к вершине холма, к небу. Он прерывисто, шумно дышал.
— Доктор! — закричал Бретку. — Почему вы не позвонили, если вам душно?
Но Павлу не было душно. Он прощался с холмом, с обнаженными деревьями, с нетронутым ослепительным снегом, с этим прозрачным утром, с приветливым солнцем и ярко-синим небом, с бесконечными просторами, где летит теперь чудо-птица — плод дерзаний человеческой мысли. Он прощался с землей и небом, с воздухом и ветром, который посылали ему леса и горы.