По утрам Мэнэника то и дело заходила в студию, шаркая шлепанцами, и разглядывала холст, за которым сидела Вера. Так она поступала уже много лет. Зайдет, посмотрит, одобрительно кивнет, поставит на край стола чашку кофе или чая и, довольная, удалится: Вера пишет, значит, все в порядке, работа идет успешно. В булочной, в мясной она хвалилась перед соседками: «Теперь она рисует кувшин и яблоки. Прямо красота! Я-то в таких вещах толк знаю!» А если ей попадалась на глаза картина другого художника, выставленная в витрине, она пожимала плечами: «Гроша ломаного не стоит, я ведь прекрасно разбираюсь, тридцать лет в этом соку варюсь!»
Когда в доме стало полно картин, доктор Сабин заявил в свойственной ему грубоватой манере:
— Теперь ты устроишь выставку.
— Зачем? Каждый месяц я продаю картину, а то и две, у меня пенсия…
— Небольшая.
— Нам с Мэнэникой хватает. Продаю через книжный магазин, иногда мне в этом помогает Адина.
— Выставку ты устроишь тоже. А я все организую.
— Но я не ощущаю потребности в широком показе моих работ.
— Знаю я, почему ты отказываешься. Будешь упираться, я тебе все выложу.
Несомненно, врач догадывался об истиной причине ее упрямства. Лучше было сразу поставить точку.
— Согласна при одном условии: если мне не придется туда ходить.
— Ты пойдешь туда, и не только на вернисаж. Тебе именно это и нужно, чтобы избавиться наконец от комплексов.
— Нет, нет! Будут больше глазеть на меня, чем на картины. Не хочу я ни успеха, ни продажи картин, ничего не хочу выставлять напоказ. Хочу покоя. Он мне достался с большим трудом. Сабин, вы как врач могли бы меня понять, вы обязаны быть психологом, хоть самую малость.
Она сразу же устыдилась своих слов и горько пожалела о них. Сабин был с ней в минуты тяжкого испытания; никто не вел бы себя так тактично, как этот неуклюжий медведь, твердо убежденный в том, что нет на свете другого такого блестящего психолога.
Но врач, казалось, не обиделся. Вера знала, что если ему втемяшится какая-нибудь идея, выбить ее из его головы невозможно. Он старательно прочистил трубку, медленно набил ее черным табаком, аккуратно подбирая со стола каждую оброненную крошку длинными толстыми пальцами, с наслаждением раскурил короткими глубокими затяжками, глядя прямо перед собой в пространство между двумя тополями, которые росли слева от калитки. Выждав, пока Вера успокоится, он продолжал:
— Ты скоро одичаешь и в конце концов свихнешься. У тебя и так психоз, я не вправе оставлять тебя в таком состоянии. Это неминуемо приведет к обострению.
— Я очень спокойная и даже мудрая. Может быть, все, что случилось, — это веление судьбы. Без этого я никогда не стала бы такой мудрой.
— Ты называешь мудростью покорность судьбе и отказ от всего? Ну, ладно, дай мне кофе.
Она забыла, что надо ему подавать кофе сразу же после того, как он сделает попеременно три длинные и три короткие затяжки. К счастью, об этом не забыла Мэнэника, и кофе дымился на сервировочном столике за их спиной.
— По-вашему, я не должна была смириться, отказаться от всего? Показывать всем эту безобразную личину, улыбаться людям, ждать ответных улыбок, посещать концерты или даже ходить на пляж? И это говорите вы?.. Вы ведь знаете, какая я, — с головы до пят!
Доктор медленно отхлебнул кофе.
— Лицо у тебя вовсе не безобразное.
— Оно только уродливо, не так ли?
— У тебя красивые глаза и обворожительная улыбка.
«А виски? — хочется ей спросить. — Виски, которые я прикрываю волосами? А скулы, обтянутые кожей, похожей на пергамент? А подбородок, на который вы пересадили чужую кожу? Я ведь знаю, как все это выглядело прежде. Но я об этом не буду говорить вслух, с некоторых пор мне удается даже не думать об этом, я ведь перестала пользоваться зеркалом».
— Волосы у тебя прекрасные и фигура изящная.
«Фигура! Мне-то известно, что скрывается под одеждой».
— Уж не собираетесь ли вы предложить мне руку и сердце, Сабин? Никогда я от вас не слышала столько комплиментов.