— Если бы не мои шестьдесят восемь лет, — невозмутимо ответил врач, — я бы попросил твоей руки. Я об этом подумывал. Но в любую минуту меня может разбить паралич, и вообще-то до могилы не так уж далеко; зачем же тебе навязывать такого спутника жизни? Впрочем, будь я помоложе, ты бы все равно не вышла за меня замуж. Тебе нравились совсем другие мужчины.
На Веру нахлынули противоречивые чувства. Сердечная склонность этого старого человека — отчасти вызванная раздражающим ее состраданием, отчасти искренней нежностью — польстила бы ей, если бы он не упомянул о мужчинах, которые ей когда-то нравились. Она и сама ежеминутно невольно проводила четкое разграничение между пошлым и настоящим, но ей становилось до боли обидно, когда это делал кто-то другой. Не было нужды ей обо всем этом напоминать, она ничего не забыла и сторонилась людей намеренно: ей не хотелось ощущать, что даже те, кто были очень любезны с ней, все же беседовали с другой Верой, которую надо щадить, которая достойна уважения как личность, как существо, перенесшее большое горе, но которое уже не женщина, а просто человек.
«Я покраснела, — подумала она, — и скулы стали еще безобразнее. С Сабином тоже не хочу больше встречаться, останусь одна, тем лучше, если сдохну от одиночества».
— Я не помню, что мне когда-то нравилось, и вспоминать не желаю.
— Понятно. Но выставку ты все же устроишь, то есть устрою ее я, а ты только несколько раз там появишься.
— Никогда.
— Я буду возобновлять этот разговор при каждой нашей встрече.
— Милый Сабин, это будет не скоро: я уезжаю в горы писать пейзажи.
— Значит, когда вернешься.
Доктор долго молчал, словно все его внимание было поглощено полоской неба, светлеющей между двумя тополями, а когда снова заговорил, стал рассказывать содержание какого-то фильма, который напомнил ему о Париже, где он когда-то учился. Казалось, он совершенно забыл, о чем шла речь ранее.
Вера поехала в горы и по возвращении увидела, что ее картин в доме нет. Оказывается, Сабин Алдя без труда убедил Мэнэнику, что госпожа поручила ему заняться выставкой и, видимо, забыла предупредить ее в предотъездной суете.
Осенью Вера не пошла на вернисаж. Всего лишь один раз, под вечер, она переступила порог своей собственной выставки в сопровождении доктора и Адины. Она сильно волновалась, ее била нервная дрожь; в то же время она радовалась, что народу мало, что никто из посетителей не знает ее и не глядит на нее, была довольна, что продано много полотен. Это говорило о настоящем успехе. Правда, ей не понравилось, как развешаны картины, но она промолчала, стремясь поскорее уйти, полная какого-то странного смятения.
Надежды доктора не оправдались. Он хотел, чтобы Вера привыкла к людям, не впадала в панику при встрече с ними, а широкому показу ее творчества, о котором еще не забыли, он особого значения не придавал.
После выставки Вера не изменила образа жизни. Выдалась долгая теплая осень. Никогда холмы не были так богаты золотом, как в этом году. Порой ей казалось, что нет необходимости писать, что достаточно погрузиться в гамму желтых тонов — от призрачно-бледного до оранжевого с кровавым оттенком, от спокойного до пылающего, от блестящего или тусклого до трепещущего, словно расплавленная медь. Над лесами небо, отчаянно голубое, напоминало крик, перекрывающий крик растительности, умирающей во всей своей красе. Хотелось писать все это большими мазками, напоминающими вопль, и мелкими, словно журчанье ручейка, штрихами, потому что все равно рисунок исчез бы в этой пучине красок.
Вера возвращалась вечерами утомленная, без единой мысли, переполненная пьянящими красками, словно озеро, разлившееся после дождя. Ночью ей снились медовые световые пятна, груды обожженного золота — все, что никак не удавалось передать кистью. Бывало, она от зари до вечера неподвижно сидела где-нибудь на холме, взволнованно ожидая, когда луч особенно красиво осветит нежные березки, изредка робким дождиком роняющие прозрачные монетки на фоне опалового или синеватого окоема. За это время Гектор успевал поспать, набегаться, порыться в кучах сухих листьев, под которыми чуял ящерицу или мышь, а утомившись, ложился у ее ног и терпеливо ждал, пока она откроет наконец сумку с едой.
На обратном пути Вера утаскивала с поля несколько капустных листьев, собирала последние осенние цветы. Домой она возвращалась довольная. Кролики собирались вокруг капустного листа — она их называла «рыцарями круглого стола» — и торопливо грызли его, отчего круг становился все меньше и меньше. Куры уже спали. Голуби ворковали. Стол был давно накрыт, вкусно пахло едой, цветы заполняли широкие вазы на всех столиках.