После работы она обычно заходила домой, переодевалась, прислоняла картину к стене, чтобы посмотреть на нее по возвращении свежим глазом, и отправлялась к Сабину. Но в тот день, когда удалось закончить березки, она испытала столь сильное волнение, радость и в то же время тревогу, что, минуя свой дом, пошла прямо к Сабину с холстом под мышкой; руки ее были перепачканы красками, к платью пристали травинки и соломинки, широкополая шляпа защищала ее от солнца.
Доктор, опершись о спинку кровати, наблюдал через окно за бегом маленьких, резвых облаков. Вера поставила картину на стул перед ним. Сабин долго смотрел на холст, затем, будто отвечая неведомому призыву, медленно, с трудом приподнялся, чтобы лучше разглядеть его. На большом усталом лице заиграла улыбка.
— Вот оно, наконец, Вера, вот оно… это… Спасибо, что принесла.
Больше он ничего не смог сказать. Вера почувствовала, что начинает успокаиваться. Не всегда доктор разделял ее вкусы; прошлым летом и прошлой осенью его сбивали с толку картины, которые нравились ей, но теперь его волнение воспринималось как одобрение. Она стала готовить чай, двигаясь быстро и раскованно. Ей казалось, что в душе звучит песня.
— Завтра я буду сидеть в кресле у окна, — медленно произнес доктор. — Я ведь поднялся без посторонней помощи. Буду сидеть в кресле и смотреть во двор. А затем буду любоваться картиной. Ты оставишь ее, не правда ли?
Вера вздрогнула, песня оборвалась. Теперь только она поняла, что мысленно напевала какую-то мелодию, и очень удивилась. Хорошо, она написала очередную картину — чего тут веселиться? Ведь для нее все остается по-прежнему, ничего не изменилось на свете, где создаются картины, некоторые гораздо удачнее. По правде говоря, она намеревалась захватить полотно с собой, еще раз посмотреть на него вечером, посмотреть и утром, когда проснется. Но нельзя лишать Сабина удовольствия.
Чай был готов, они пили вместе, друг против друга, тихо переговариваясь, обсуждали, как доктор будет завтра сидеть в кресле у окна, а на следующей неделе, возможно, выйдет во двор. Вера чувствовала себя сильной, ей хотелось вселить бодрость в окружающих, она говорила много, шепотом. Мягкие, бархатистые сумерки проникали в комнату, напоенные ароматом растущих под окном петуний. Дети Марты играли где-то далеко на улице, но кран колонки оставался открытым, и журчанье текущей воды будто смывало с вечера дневную духоту.
И тут случилось что-то очень неприятное для Веры. На лестнице послышались торопливые тяжелые шаги, в дверь кто-то постучал. Чтобы ни с кем не встречаться у Сабина, Вера всегда являлась в часы, когда гости либо еще не пришли, либо уже ушли.