Вера просидела на подоконнике до рассвета, в надежде, что ночная прохлада успокоит ее. В какой-то миг ее покинули все мысли, ей казалось, что она спит с открытыми глазами, что любуется во сне звездами, которые постепенно тускнели и все слабее мигали, затем внезапно исчезали, будто бело-серый свод поглощал их платиновое сияние. Когда занялась заря, она легла, и ее сразу сморил сон. Проснулась она в полдень. Мэнэника стояла у постели, ломая руки. Гектор скулил под окном — его прогнали во двор, чтобы он ее не будил.
— Который час, Мэнэника? Я плохо себя чувствовала, не спала всю ночь.
— Немудрено, ведь ты все ходишь да ходишь, дома тебе не сидится. Бывало, тебя не вытащишь из студии никакими силами, а последний год все бродишь невесть где или до полуночи торчишь у господина доктора. То ли дом тебе опостылел, то ли я.
— Доктор болен, Мэнэника, и никогда я там не задерживалась до полуночи.
— Ты ничего не ела вечером.
— Я же сказала, что плохо себя чувствовала.
— Я тоже захвораю и не смогу ничего готовить для тебя. А сейчас хоть тебе лучше?
— Да, все прошло.
Было уже поздно, уходить не имело смысла. Вера металась по дому, как зверь в клетке, ничего не хотела делать, все ее раздражало, а вечером отправилась к Сабину. Пинтя был там. «Он пришел рано, чтобы поскорее уйти, у него сегодня другие дела, — подумала Вера. — Ничего, хорошо, что я явилась вовремя. Выясню в конце концов, питает ли он ко мне сострадание или просто вежлив, и буду знать, что мне надлежит делать. А что, собственно говоря, мне надо делать? Я должна избегать его, никогда с ним не встречаться. Единственное, что мне любопытно, так это его характер, я хочу знать, какой у него характер; меня бы интересовал в такой же степени характер собаки, которую пришлось бы взять, если бы Гектора не стало… У него хорошие, крупные руки с длинными прямыми пальцами… Когда он разговаривает, они очень выразительны, умны, а когда ухаживает за пациентом, очень ловкие и нежные, как женские. Взгляд его продолговатых голубовато-серых глаз — то пронизывающий, то ласкающий. Когда взгляд резкий, глаза нарушают гармонию лица с мягким овалом, с пухлыми губами, готовыми улыбнуться, а когда он смотрит с бесконечной нежностью, глаза будто составляют одно целое с улыбающимся ртом. В этом человеке сосуществуют две личности — одна холодно-расчетливая, жесткая, а другая в высшей степени самоотверженная. Как они могут мирно уживаться? Если бы я писала его портрет, то не знала бы, какую из этих двух личностей надо выделить».
— А вам, сударыня, не нравится?
«Это он меня спрашивает. Я не сводила с него глаз, и он решил, что я слушаю внимательно».
— Почему же, нравится.
«Он поднялся. Собирается уходить. Путь останется. Я еще не рассмотрела его как следует. С ним из меня уходит жизнь. Не знаю, что со мной творится, откуда взялась такая слабость? Может быть, из-за бессонной ночи? Почему проваливается вместе со мной кресло и пол и я должна судорожно держаться за подлокотники вдруг оледеневшими руками?
— Можно приготовить кофе?
«Он не уходит, не уходит, просто встал, чтобы сварить кофе. Этот призрачный мир, который растекался и рушился вокруг меня, стал проясняться, укладываться и превратился в обыкновенный будничный мир. Кровь снова приливает к сердцу, к рукам. Следовало бы самой приготовить кофе, я здесь свой человек, почти что хозяйка, но мне доставляет удовольствие смотреть, как он двигается, как ловко и быстро переставляет разные предметы своими длинными пальцами. Ничего женственного нет в его движениях, как мне показалось прошлый раз, все его тело наполнено энергией, мужественным изяществом, за которым кроется сила.