Стемнело, но никто не предлагает зажечь свет. Сабин блаженно потягивает каплю кофе, на которую ему дано право. Я вижу его лицо, озаренное улыбкой благодаря последнему лучу света, заглянувшему в окно. Вот почти уже не вижу его. Октав Пинтя включил магнитофон — он его оставил здесь — и устроился рядом на низком стульчике. Я различаю только его склоненную голову — черное круглое пятно, чернее темноты. Соната Мендельсона-Бартольди наполняет комнату волшебными звуками. Если бы этот час никогда не кончался, не превратился бы в ночь, ни во что не превращался бы, застыл бы, поглотив нас навсегда!»
Музыка смолкла. Тишина. Вдруг вспыхивает маленький, золотистый огонек — Пинтя зажег настольную лампу. «Я его вижу в свете этой лампы. Я люблю его! Он обхватывает колени руками, поднимает лицо, глядит на меня, будто хочет спросить, правильно ли он сделал, что зажег свет, понравилась ли мне музыка. Не знаю. Я люблю его! Во мне зарождается огненный столб, он растет, полыхает. Хочется крикнуть, что я люблю его, я с трудом подавляю этот вопль в груди. Хочется встать, вплотную подойти к нему, всмотреться в него, дотронуться до него, чтобы удостовериться, что он в действительности существует, — ничего никогда на свете не было таким реальным, как он! — и крикнуть: «Я люблю тебя!» Я опять вцепилась в подлокотники, пальцы немеют от напряжения, но я боюсь подняться, не то кинусь к нему».
— Доктор, кажется, уснул.
«Какой доктор? О чем он говорит? Ну да, конечно, Сабин. Сабин тоже здесь, он уснул, он болен, ему необходимо спать. Это не имеет никакого значения, ничего не имеет значения. Огненный столб возник в центре вселенной, он в моей душе».
— Помогите мне, пожалуйста, уложить его.
«Помочь уложить… да, да, конечно. Это значит, что я к тебе подойду ближе, на какое-то мгновенье ты окажешься совсем близко. Сейчас помогу. Уложим Сабина».
Старик наполовину просыпается, что-то бормочет, не понимая, что с ним происходит; он очень тяжелый — его голова лежит на плече Веры, а ноги, словно камни, на руках Октава.
Вера на мгновенье ощущает ладонь Октава под своей рукой и издает слабый, приглушенный крик.
— В чем дело?
— Чуть не уронила его, — хрипло отвечает она.
Сабин в постели. Доктор Пинтя поправляет простыни, подушки, укрывает его, разглаживает волосы.
— Пойдемте, — шепчет он и гасит свет.
Он берет Веру под руку, чтобы помочь добраться до двери. «Рука… — Эта мысль вонзается в сердце, будто нож. — Хоть бы он не почувствовал ее сквозь ткань платья! Его пальцы не разжимаются, значит, не почувствовал».
Они так же под руку медленно спускаются по лестнице. В недавнее безумное счастье ворвалось сознание того, что существует в действительности, и клочья счастья витают в каком-то отчаянье, словно большие, испуганные птицы.
«Хорошо, что мы уже на улице, ему не придется держать меня под руку. Но его рука не отпускает моей. Я ее отдергиваю, может быть, слишком грубо, и мы шагаем рядом. Он разговаривает спокойно, будто и не обратил внимания на мой резкий жест, говорит о болезни Сабина, которая прогрессирует, о том, что его нужно обманывать, — эта ложь не поможет ему выздороветь, но хотя бы заставит забыть, что конец близок. Вот мы у моей калитки. Гектор бросается навстречу и лает, как ошалелый, заглушая его голос. Гектор, проклятый пес, замолчи, я хочу его слушать! Он ушел. Не помню, пожала ли я ему руку на прощанье. Не знаю, что он сказал, что сказала я, ничего не знаю. Я люблю его. Не могу идти в дом. Побудем здесь, в саду, Гектор. Помолчи, дружок. Вот так, лежи смирно. Среди этой тишины, среди этого бесконечного мира, объятого сном, живо лишь одно. Оно во мне. Никогда я не встречала подобного человека. Он первый. В той жизни я много раз считала, что влюблена. Как мне могло это казаться? Я никогда не испытывала того, что переживаю сейчас, потому что никто не был таким, как он. А что, если он почувствовал сквозь рукав мою обгорелую кожу? Не хочу об этом думать. Не хочу и не могу думать. Я сейчас ощущаю в себе такую силу, что взяла бы весь земной шар в руки и перемесила бы, чтобы создать заново. Город, долины и горы, я вас вижу с высоты, как, наверное, видит бог, и ему смешно, что вы такие маленькие. Если бы я могла сейчас завопить нечеловеческим голосом то ли «Октав», то ли «любовь», — да так, чтобы лава клокочущего в моей груди вулкана достигла неба, оглушая гулом горы и долины, нарушая сон всего живого, чтобы моя любовь охватила все пространство, словно ужасающая реальность!
Я полагала, что ничто мне больше не грозит, что я только и буду класть краски на холст, навещать Сабина и кормить кроликов. Я считала, что превратилась в каменную глыбу, в утес и что какой-то причудливый механизм приводит в действие повседневные привычки, оказывается, я стала кипящей лавой, и эта лава могла бы сжечь целый мир. Все это не злая шутка, которую со мной сыграла жизнь в отместку за то, что я пыталась ее игнорировать. Просто никто на свете не может сравниться с этим человеком, никто не обладает таким загадочным обаянием. Его взгляд выражает разноречивые чувства, его личность соткана из контрастов, его мужественное изящество волнует. Если бы я его встретила десять лет назад, мне выпало бы два года счастья, два года… Не случись восемь лет назад… Нет, не надо ни о чем думать этой ночью, пусть сейчас во мне клокочет высвободившаяся сила… Мне предстоит много думать завтра и послезавтра, весь остаток жизни.