Октав стал пропускать сеансы. Иногда он предупреждал ее заранее по телефону, а то просто не являлся и на второй день долго извинялся, обворожительно улыбаясь. В дни, когда он ее не предупреждал, Вера переживала муки ада. «Если бы он пришел…» — думала она, и ее воображение рисовало совсем иную картину, будто тогда, давно, не произошло никакого несчастья… Она пишет его портрет, он время от времени поднимается с кресла, подходит к ней, треплет ее волосы, целует виски, которые никогда не горели, целует руки, которые крепко обнимают его, — они тоже не горели.
К вечеру Вера, вконец измученная, шла к Сабину. Октава там не было. Она лихорадочно принималась за работу — причесывала Сабина, мыла ему руки, давала микстуру, готовила чай. Больной глядел на нее покорным, отсутствующим взглядом; в минуты просветления его трогали до слез ее заботы. Он уже не вставал с постели, не мог читать, а когда Вера читала ему вслух, смысл слов не всегда доходил до него. С приходом Октава — если он приходил — комната сразу преображалась, становилась как-то теплее. Он включал магнитофон, который так и не забирал домой, рассказывал о малозначительных вещах голосом, льющимся ровно, как музыка, как ручей в степи, однажды он даже склонился над постелью засыпающего Сабина и стал напевать что-то монотонное, как мать, баюкающая ребенка.
Когда он провожал Веру домой, она думала, что, не случись тогда ничего, они шли бы сейчас, обнявшись, в ночной тиши. «Я попросила бы ненадолго зайти в сад, гладила бы его лицо, чтобы мои пальцы запомнили каждую черточку». Она сухо, торопливо прощалась, даже не спрашивала, придет ли он завтра позировать. Он иногда говорил сам: «Значит, завтра, в четыре?» Она коротко кивала и скрывалась за калиткой.
…Наконец она нашла подходящий пейзаж. Поднявшись гораздо выше обычного, она набрела на цепь каменистых голых серо-белесых склонов — скалы причудливо вырисовывались на фоне темного осеннего неба, одни — застывшие, будто волшебная сила преградила им путь к вершинам, другие — лежащие на земле, словно поваленные бурей. Кое-где росла сорная трава — серая и рыжеватая. Все походило на суровый лунный ландшафт. Вера раскрыла папку, которую зря таскала с собой целую неделю. Серебристые, белые, пепельные тучи время от времени отбрасывали тень на развернувшиеся перед ней просторы в ржавых, белых и серых пятнах, затем, уносимые ветром, уступали место солнцу, резко освещающему четкие контуры скал и густые заросли бурьяна.
Она вернулась домой, когда должен был прийти Октав. Если придет. Мэнэника стояла во дворе вся в слезах, покрыв голову черным платком. Скончался доктор Сабин. Умер в одиннадцать часов — с этой вестью приходила Марта, и с тех пор Мэнэника поджидала Веру во дворе. Вера утром была у него — он спал — и не стала будить.
Итак, доктор Сабин скончался. Вера пошла в дом, надела траурное платье, которое носила после смерти матери, поправила прическу, как всегда, не глядя в зеркало, помыла руки и отправилась туда. Она шла медленно, ни о чем не думала. У нее было лишь одно ощущение — отныне не придется никуда спешить, ни о чем заботиться, это глава ее жизни тоже завершена.
В доме Сабина суетились какие-то незнакомые ей племянники, занятые выполнением всяких формальностей. «Пусть и они на меня посмотрят, мне безразлично, начиная с послезавтрашнего дня — хоронить принято на третий день — все равно никто из них меня не увидит». Марту очень волновало появление родственников — чего доброго, будут зариться на имущество Сабина. Он лежал в гробу, огромный, слегка нахмуренный, строгий, вокруг горели свечи. Вера побыла здесь некоторое время, надеясь, что явится Октав. Затем она ушла — Сабин уже не был Сабином, Октав не приходил. Марта металась по комнате, то зажигала, то гасила свечи, стараясь перещеголять в проявлении преданности высокого худого племянника, отлично знакомого со всевозможными обрядами и знающего точно, что сейчас нужно Сабину; комната перестала быть прежней комнатой и ничем не напоминала о проведенных здесь часах с хозяином.
Только на второй день вечером, когда усталые племянники удалились, Марта пошла укладывать спать детей, промокших от игры у колонки, Вера смогла спокойно посидеть у гроба вместе с Октавом. «В такие минуты, — думала она, — вспоминается время, проведенное вместе с безвозвратно ушедшим другом, его жесты, выражение лица, слова». С ней ничего подобного не происходило — одна мысль сверлила мозг: «И с этим покончено навсегда». Она была совершенно опустошена, ею овладело горестное спокойствие. Но все же откуда-то исходило тепло. Слева было холодно, а справа исходило тепло, озарял какой-то луч — там сидел Октав.