Для большей убедительности он употребил слово «культурненько», то самое слово, которое Гусаковский пустил в ход под Равой-Мазовецкой, и даже жест его повторил: плавным движением ладони описал кривую в воздухе.
Гусаковский рассмеялся:
— Теперь другая обстановка, другая и песня.
Новый вариант таил в себе бо́льшую опасность, чем первый, но он открывал шансы быстрейшего и внезапного удара. «А шанс — великое дело», — говорил, загоревшись, Гусаковский, твердо уверенный, что форсированным маршем удастся выйти к мезерицкому узлу обороны до наступления ночи.
Так зародился и созрел новый вариант прорыва. И после того, как «обе стороны» — Гусаковский и начальник штаба — твердо остановились на новом варианте, который теперь казался им обоим единственно верным, начштаба не удержался, чтобы не сказать:
— Сердитесь не сердитесь, но я вам прямо скажу: много беспокойства вносите вы в жизнь… Вы, точно философ, любите терзать себя мыслью: «А что, если я вот так пойду или вот так…» А у танкистов философия простая, — с какой-то нарочитой грубостью говорил он. — Выбрал маршрутик — и дуй до горы. И огнем подсобляй себе. Вот и все.
Полковнику Гусаковскому зерно маневра, связанного с большим риском, представлялось более сложным. Почему он решился силами одной бригады идти на прорыв мощной линии германской обороны? Безудержная лихость, смелость ради смелости, а тем более показная храбрость были глубоко чужды облику этого офицера, Гусаковский чувствовал противника. Порой это были только намеки, какие-то штрихи, обрывки сведений, но даже и по этим штрихам он воссоздавал для себя картину поведения и настроения немцев. Русские танки опережали отступающего противника. Немцы не успевали оседать на промежуточных рубежах, они метались от одной бреши к другой, подавленные инициативой и волей наступающих русских войск. Все это учитывал Гусаковский. Ощущение силы, мощи и размаха всей наступательной операции, — ощущение, созревшее в душе командира бригады еще в канун наступления, — еще более утвердилось и выросло в процессе боев.
Для решения новой задачи Гусаковскому нужен был таран — сильный, хорошо собранный таран, чтобы с ходу пробить бригаде дорогу через укрепления. Он поставил в авангарде батальон Карабанова, за ним вплотную шли Боритько и Пинский. Замысел удара строился на синхронности действий трех батальонов. Конвейер единых усилий должен был связать все батальоны. Огонь всех орудий — танковых и самоходных — должен был расчистить проходы на узком фронте прорыва. Огонь и движение!
Долгие годы совместной боевой службы выработали у командиров батальонов острый слух и тонкое чутье — они как бы сразу входили в круг мыслей командира бригады, понимая его по отдельным намекам, даже по интонации голоса. Это облегчало работу в быстротечной боевой обстановке. Рисуя план прорыва, Гусаковский для большей убедительности крепко сцепил пальцы рук: вот так слитно, как одна ударная сила, должны действовать батальоны — без пауз, в одном нарастающем темпе.
— Ясно? Все ясно? — Гусаковский медленно обвел взглядом своих офицеров.
Когда совещание закончилось и командиры батальонов стали расходиться, Гусаковский нагнал Карабанова на дороге. Что-то словно толкнуло полковника. Ему хотелось еще раз увидеть своего комбата, еще раз сказать что-то очень важное офицеру, который пойдет в авангарде.
— Вот что, Алеша, — сказал Гусаковский, всматриваясь в дышавшее силой и молодостью лицо Карабанова, — вот что…
Карабанов был удивлен и смущен: полковник в первый раз назвал его по имени. Интонации в голосе Гусаковского были настолько необычными, что командир батальона внимательно взглянул на полковника. Он уловил только блеск его глаз.
— Я вас слушаю, товарищ гвардии полковник, — сказал Карабанов.
— Рация хорошо работает? — спросил Гусаковский.
— Хорошо, — ответил Карабанов.
— И самочувствие у народа хорошее?
— Хорошее.
— Отдыхали?
— Три часа.
— Задача ясна?
— Ясна.
Гусаковский сбоку быстро и пытливо взглянул на майора. Легонько подтолкнув его вперед, прощаясь, Гусаковский коротко бросил:
— Берегите себя…
Карабанов прошел несколько шагов и обернулся. И отошедший Гусаковский тоже обернулся.
— Помни, — сложив руки рупором, крикнул Гусаковский: — связь, связь, связь!
В девятнадцать часов передовые танки подошли к границам «одерского четырехугольника». Короткий зимний день был на исходе, густые вечерние тени легли на дорогу, укатанную железными траками гусениц.