Если бы полковник Гусаковский, танки которого вырвались далеко вперед, стал дожидаться подхода главных сил, если бы он решил отложить бой до утра или хотя бы на один час, он наверняка потерял бы ту счастливую возможность, которая открылась перед ним, — внезапно обрушить огонь на немцев. Орудия Карабанова открыли сильный огонь. Цветные трассы пулеметов из немецких блиндажей зловеще осветили преддверие «одерского четырехугольника».
Первая радиограмма, полученная от Карабанова, гласила: «На мосту надолбы. Подступы прикрыты рельсами, воткнутыми в бетонные лунки, противник ведет огонь». Гусаковский ответил ему радиограммой: «Надолбы сдвинуть, рельсы разобрать. Не допускать взрыва моста».
Огонь танковых пушек прикрывал работу саперов. Рельсы были глубоко засажены в бетонные лунки. Солдаты с силой раскачивали рельсы и отбрасывали в сторону. Танки Карабанова, ведя огонь с ходу, прорвались на мост и прошли за Одером первые пятьсот метров. Памятуя приказ Гусаковского, командир батальона выбросил первую ракету. В сумеречном свете взметнулась ракета и, будто ударившись в низко нависшие тучи, сверкнула и рассыпалась голубыми искрами. Это был условный сигнал: батальон развернулся на сто восемьдесят градусов и открыл огонь с тыла по немецким дотам.
Танки Боритько и Пинского рванулись в проход, пробитый танками Карабанова. Вот так они пробивались сквозь немецкий огонь — короткими бросками вперед.
В самый разгар боя из батальона Карабанова была принята короткая радиограмма. Радист бригады, увидев горевшее оживлением лицо полковника, почувствовал, что он не в силах будет сказать то, что передали по радио. Гусаковский понял: случилось что-то страшное и непоправимое.
— Карабанов… — тихо сказал Гусаковский.
— Убит… — так же тихо ответил радист.
Смелый и дерзкий офицер Карабанов, Герой Советского Союза, командир батальона, был убит в ту минуту, когда, высунувшись но пояс из люка, наблюдал за полем боя.
Его похоронили в сосновой роще. Командир бригады взял горсть мерзлой земли и бросил в разверстую могилу. И тотчас, резко повернувшись, он пошел, не разбирая дороги, по рыхлому снегу, шепотом повторяя: «Алеша, Алеша, Алеша…» Ему казалось, что вместе с этим молодым мужественным офицером ушла частица и его души. Так много связано было с этим смелым, прекрасным танкистом.
Но как ни велико было горе командира бригады, нужно было думать о живых, о всей бригаде в целом, нужно было связаться с корпусом, думать о том, сколько еще в машинах осталось горючего, сколько в наличии боеприпасов, дать людям отдохнуть до рассвета… Нужно было навестить раненых, нужно было сделать тысячу больших и малых дел, связанных с жизнью бригады.
Русаковский получил радиограмму от следовавшей за ним соседней бригады. «Где вы прошли через Одер? — тревожно запрашивал его сосед. — Уточните район вашей переправы. В указанном вами месте стоят надолбы и двутавровые балки». По короткой, полной тревоги радиограмме Гусаковский понял, что в те часы, которые прошли после его прорыва через «одерский четырехугольник», обстановка там коренным образом изменилась. Офицер Храпцов направился на восток и, вернувшись, доложил: «Проход закрыт, немцы стянули силы с других участков и ведут сильный огонь по прорывающимся танкам».
И Гусаковский оказался отрезанным от всего корпуса, от всей армии. Одна бригада с дивизионом самоходных орудий находилась по ту сторону «одерского четырехугольника». От командира бригады требовали любой ценой продержаться сутки. Одни только сутки. Он должен продержаться. Гусаковский радировал в ответ: «У меня все в порядке. Нужна ли вам моя помощь? Могу ударить одним батальоном в тыл противнику».
Танки бригады Гусаковского оказали свое активное воздействие на всю обстановку. Они держали в напряжении немцев, охваченных тревогой. В тылу русские танки!
Сутки спустя Гусаковский соединился с главными силами армии.
В ночь на 31 января майор Пинский, капитан Деркач и капитан Юдин, тот самый офицер, который первым перешел когда-то Вислу, форсировали Одер у Кюстрина.
Германский генералитет, фашистские пропагандисты назвали Одер «рекой германской судьбы». Судьба эта была предрешена, когда пехота и танки передовых отрядов прорвались на западный берег Одера.
…Сражение ушло вглубь, за Одер. По утрам легкие заморозки, а в полдень поля раскисают, туман съедает остатки снега и сверкающая зелень озимых уходит далеко к горизонту.
Над землей прошел по-весеннему теплый дождь. Все движется на запад: тягачи с пушками, машины с боеприпасами, пешие, верховые. А навстречу идут русские, поляки, французы — идут из немецкой неволи. Вот один белоголовый мальчонка ткнулся в колени красноармейцу. Рядом с хлопчиком его мать, простоволосая женщина в стареньком, застиранном крестьянском платье. Рябоватый красноармеец наклонился над мальчиком и шершавой ладонью погладил его голову. Полковник Гусаковский, как и все проходившие и проезжавшие бойцы, с глубоким волнением смотрел на эту придорожную сцену — на пехотинца в забрызганной шинели с подоткнутыми за ремень полами, ласкавшего русского мальчика из орловской деревни на черной, блестящей от весенней грязи автостраде, ведущей к Берлину.