Возник вопрос: куда, на какой участок фронта, послать парламентеров? Советские войска в эти дни готовились к новому наступлению. Решено было: парламентеры идут на тот участок фронта, который, по плану наступления, не являлся главным направлением удара. Восьмого января в десять ноль-ноль советские офицеры и боец-трубач двинулись к переднему краю противника. Немцы уже были предупреждены по радио, что к ним идут советские парламентеры. Перестрелка прекратилась. Три советских воина медленно продвигались к вражеским траншеям. Под зимним небом, на земле, взрытой снарядами и бомбами, раздались звуки трубы — это боец-трубач давал сигналы.
Советские парламентеры подошли к огражденному проволокой переднему краю немецкой обороны. Прошла минута, другая… Эсэсовские офицеры приказали своим солдатам уйти в окопы, затем открыли огонь, ружейный и пулеметный.
Злобные, жестокие и обреченные фашисты хотели устрашить советских парламентеров. Но три советских воина и под обстрелом продолжали спокойно стоять у самой проволоки, на виду у немецких войск. Выдержав долгую паузу, они повернулись и ровным, спокойным шагом направились к своим. Как только они дошли до окопов переднего края, был отдан приказ нашей артиллерии открыть огонь, обработать весь этот участок фронта вражеских войск.
Всю ночь и все утро следующего дня текст ультиматума передавался нами по радио. Парламентеры были направлены на другой участок. Здесь их беспрепятственно пропустили, завязали им глаза и провели в штаб немецкого батальона. Немецкие офицеры пытались взять у них пакет с ультиматумом. Но советские парламентеры настаивали на прямой передаче ультиматума в руки адресата — командующего Шестой германской армией. Их вывели за пределы расположения немецких войск; сняв повязки, парламентеры вернулись к своим.
Все сильнее сжимались клещи Красной Армии. Враг был обречен. В ночь на 10 января войска фронта были готовы к началу нового, генерального наступления. Во всех боевых частях был оглашен приказ № 26. Его зачитывали на линии огня в штурмующих батальонах, которые первыми пойдут в атаку. Вот эта листовка с приказом Военного совета фронта:
«Боевые друзья! Бойцы, командиры и политработники! Настал час окончательного разгрома и уничтожения окруженной немецкой группировки под Сталинградом! Сегодня вы их грозные судьи, и приговор ваш должен быть суров и беспощаден.
В победный, решительный бой, дорогие товарищи!»
Пусть наши потомки знают, что условным сигналом к генеральному наступлению в это утро было слово, живое, горячее, разом поднявшее роты, батальоны, полки, дивизии, армии… И это слово было — Родина!
…В первых числах февраля в русской деревне Заварыкино в крестьянскую пятистенную избу ввели взятого в плен командующего Шестой германской армией, разгромленной под Сталинградом. Он зябко кутался в шинель, подбитую цигейкой, на нем была шапка-ушанка, ходил он в русских валенках, обшитых внизу кожей…
Будущие историки, воссоздавая картину великой битвы, наверняка обратятся к ультиматуму Советского Командования к немецким войскам, обратятся к боевой листовке, зовущей на решающий бой. Ведь это документы первостепенного значения!
«Приказ № 1»
Если бы даже мой корреспондентский блокнот не сохранил ни одной записи, связанной с апрельскими днями сорок пятого года, мне достаточно было бы взглянуть на этот приказ, чтобы многое вспомнить… Он отпечатан на грубоватой, шершавой бумаге оранжевого цвета. Это приказ начальника гарнизона и военного коменданта города Берлина генерал-полковника Николая Эрастовича Берзарина. Приказ № 1.
В двадцатых числах апреля сорок пятого года штаб Ударной армии, которой командовал генерал Берзарин, расположился в старом замке на восточной окраине Берлина. День и ночь шли бои, — битва за Берлин вступала в последнюю фазу. Ночью в высоких окнах замка отражались огни далеких и близких взрывов. Деревья в парке лежали поваленные, изуродованные. Командующий армией, плотный седеющий генерал с удивительно живыми карими глазами, работал всю ночь. Он сидел на стуле, по-домашнему подогнув ногу, охватил ладонями седую, стриженную ежиком голову. Перед ним лежала карта — план Берлина, тот участок города, где наступали дивизии его армии.
Пульс битвы учащался с каждым часом, с каждой минутой. Берзарина, как, впрочем, и Чуйкова, Богданова, Кузнецова, как и всех солдат, офицеров и генералов, сражавшихся в Берлине, томило ревнивое чувство: хорошо бы первому прорваться к рейхстагу. В голосе Берзарина была та спокойная сила, которая так влекла к нему людей. Душной апрельской ночью, разговаривая по телефону с генералом Рослым, слушая его донесения, заштриховывая цветным карандашом на карте отбитые у фашистов дома и кварталы, Берзарин вполголоса, мягко говорил: