— Хорошо, хорошо!..
Но и его, спокойного и сдержанного человека, вдруг охватило возбуждение — это когда ему позвонил начальник штаба армии. Берзарин узнал от него, что, по полученным сведениям, соседи Берзарина, особенно правый, более успешно продвигаются к центру, что Чуйков уже прорвался в районе Темпельгофа и жмет дальше… Берзарин заволновался и даже отрядил офицеров связи к соседям — посмотреть, что у них творится. Сам же позвонил командирам — генералу Рослому, потом генералу Фирсову — и, как он выразился, дружески предупредил их: «Смотрите, вырвут у вас рейхстаг. Не зевайте!»
Откинувшись на спинку стула, растирая широкой смуглой ладонью усталое лицо, он тихо проговорил:
— Берлин!
В комнату вошел адъютант. Он положил на стол пачку оранжевых листов. Бумага еще пахла типографской краской. Где-то совсем близко упал шальной снаряд. Дом вздрогнул. Берзарин покосился на окно, прислушался к взрыву. Потом взял в руки пахнувший краской оранжевый лист и звучным голосом, ничуть не скрывая своей радости и гордости, прочел вслух:
— «Сего числа я назначен начальником гарнизона и комендантом города Берлина.
Вся административная и политическая власть, по уполномочию командования Красной Армии, переходит в мои руки. Приказываю:
1. Населению города соблюдать полный порядок и оставаться на своих местах.
2. Национал-социалистскую немецкую рабочую партию и все подчиненные ей организации распустить и деятельность их воспретить…»
И, положив на оперативную карту, дышавшую жаром боя, приказ № 1, Берзарин проговорил:
— Все правильно!
Он взял из большой кипы свежие, еще мокрые листы приказа и вручил их нам, двум находившимся в этот час на его КП корреспондентам «Красной звезды».
Приказ № 1 был отпечатан на русском языке и на немецком. Формально еще существовал где-то в подземельях «новой имперской канцелярии» немецкий комендант Берлина генерал Вейдлинг. Там, в подземельях «новой имперской канцелярии», укрывшись где-то под железобетонными плитами, метался охваченный страхом «фюрер». Но подлинным хозяином Берлина, его настоящим комендантом, был советский генерал, назначенный командованием фронта.
Ночью над Берлином разразилась гроза. Раскаты грома, короткие вспышки молнии переплетались с артиллерийской канонадой. От этой канонады вздрагивало все — земля, черное, прорезанное багровыми зарницами берлинское небо.
На другой день германская столица увидела приказ № 1. Еще простреливались в центре отдельные улицы, падали снаряды, горели и рушились дома. Но бойцы быстро и ловко развешивали приказ — на железных фермах у входа в станции метро, откуда порой доносились глухие выстрелы и где шел бой с эсэсовцами, на широких закопченных тумбах, на обгорелых стенах домов, на высохших, покрытых гарью и пылью деревьях, на провисших фермах мостов через Шпрее.
В полдень на Кепеникштрассе мы увидели генерала Берзарина. На плечи его поверх кожаного пальто была накинута плащ-палатка. Моросил дождь. Сама природа, казалось, отвернулась от этого павшего города. Низко плыли тучи, небо было затянуто черным дымом. По улицам деловито ходили наши саперы с длинными щупами. В каменных воротах примостилась полевая кухня; слышна была немецкая речь; в руках немцев, стариков и детей, дымились солдатские котелки с русскими щами. Берзарин с хозяйским видом смотрел, как вышедшие из подземелья метро жители Берлина читают приказ № 1.
Комендант Берлина продолжал командовать армией; его полки и дивизии вели жестокие уличные бои. И в то же время он был полон новых забот: нужно было налаживать жизнь в этом городе. Надо было решить тысячи самых разнообразных вопросов: дать немцам свет, дать воду, наладить выпечку хлеба… Ему звонили командиры корпусов каждые пятнадцать минут. Они сообщали о положении, советовались с ним.
— Хорошо, хорошо, — выслушав командиров корпусов, отвечал Берзарин, — чем хитрее, тем лучше. И чем быстрей, тем еще лучше…
Шли последние часы берлинской битвы.
Берлин, апрель — май 1945 г.