— Я не могу ждать, — сказал он тихо и страстно, — понимаешь, не могу ждать, когда нам пришлют воздуходувку большой мощности. Я хочу, все мы хотим дать уже сегодня металл фронту.
По-разному протекала борьба на первом этапе восстановления в Горловке, Макеевке, Мариуполе. По-разному люди решали встречавшиеся на их пути трудности. Но всюду, в истории каждого завода, каждой шахты, имеется своя творческая вершина, та точка напряжения, которая как в фокусе отражает присущую Донбассу силу жизни. Такой творческой точкой напряжения всех сил явился для донецкого завода пуск второй доменной печи. План восстановления завода предусматривал комплексный ввод мощностей. Четырнадцатого февраля входила в строй четвертая мартеновская печь, 15 марта — прокатный стан «400» и 30 марта предстояло пустить доменную печь. С вводом доменной печи в строй получался замкнутый цикл — от чугуна до готового проката.
Удачный ввод доменной печи в строй зависел от многих причин. Однако главное, от чего зависел исход этой операции, была проблема воздуходувной машины. По всем нормальным условиям и требованиям, доменная печь нуждалась в более мощной машине, чем та, которая имелась на заводе. Но вопрос стоял так: либо ждать, когда прибудет новая, мощная машина, либо решить задачу пуска завода и дать металл сегодня на машине «Аллис». Машина «Аллис» была исторической. Она честно и добросовестно поработала на своем веку. Когда-то, свыше сорока лет назад, академик Павлов, работавший на Сулинском заводе, закупил ее в Америке. По тем временам она обладала высокими техническими данными. Хозяева даже упрекали Павлова: слишком дорогую машину купил. До войны она доживала свой век на старом заводе, потом ее перевели в резерв и лишь изредка подпрягали к основным воздуходувным машинам.
Жизнь пощадила «Аллис». Когда Андреев вернулся с Урала на завод, ее нашли под развалинами здания воздуходувной станции. Но она имела такие большие запасы прочности, что ее в конце концов удалось отремонтировать. Эта машина открывала возможность быстрого пуска доменных печей. К тому же с электроэнергией дело значительно улучшилось. Но все же пуск был связан с риском. Для принятия решения использовать старую «Аллис» мало было только одного желания скорее дать металл. Нужен был еще строгий расчет. Сумеет ли печь жить при той ограниченной норме горячего дутья, которую ей даст старая воздуходувка, или она задохнется? При всех вариантах риск все-таки оставался. Как тут ни мудри, но если вы пускаете печь на маломощной воздуходувной машине, если вы не имеете резервной машины на случай возможной аварии, то вы как бы идете на острие ножа.
На техническом совещании, которое проходило у Андреева, решено было, взвесив все шансы за и против, пускать печь на воздуходувке «Аллис». Царицын решительно высказался за. Если бы другой инженер сказал это, а не Царицын, начальник доменного цеха, Андреев бы еще подумал: идти или не идти на риск? Царицын обладал, по мнению Андреева, должной инженерской хваткой. Он был настоящий доменщик. А быть доменщиком не каждому дано. Еще академик Павлов как-то сказал, что в доменную печь никто не заглядывал, никто не видит, что в ней делается, но инженер должен это знать, чтобы управлять печью. Царицын умел управлять.
Пуская печь, завод выигрывал время. А время — величайший фактор в борьбе за металл. Металл нужен фронту сегодня. Помимо чисто технических факторов, которые влияли на исход решения, имелись еще и другие причины, чисто психологического порядка. Удачный пуск доменной печи, по мнению Андреева, должен был служить новым источником сил для рабочих. Должен был показать народу, что восстановление завода, за которое взялись большевики, — это дело сегодняшнего дня, дело нашей жизни. А там, где жизнь, там и счастье…
В обычных условиях, может быть, никто, в том числе и Андреев, не решился бы пускать домну на этой воздуходувке. Но когда идет война, когда каждая тонна металла нужна фронту, нужно уметь побеждать необычные условия. И все-таки, когда все уже было решено и когда печь уже готовили к пуску, Андреева все еще посасывал червячок: а вдруг воздуходувка сдаст, что тогда? Тевосян позвонил двадцать девятого марта. Он всегда звонил в самую важную минуту.
— Решились? — спросил он сразу.
Андреев ответил:
— Да, решились.
Тридцатого марта доменную печь номер два подготовили к пуску. Ее загрузили шихтой, и старый обер-мастер Данила Архипович разжигал ее. Он делал все не спеша, с торжественной медлительностью, будто священнодействовал. Кажется, старее его уже никого не было на заводе — он да Кузьма Григорьевич. Начальник проектного отдела тоже был у печи. Старый обер-мастер делал свое дело спокойно, на совесть. Он положил стружку в горн, облил керосином и зажег раскаленным ломом. Старый, седой человек, он постоял некоторое время у печи, слушая, как она медленно, набирая силу, загудела ровным гулом.