Работа в течение двух недель показала удовлетворительные результаты. Печь идет очень ровно и дает ежедневно 200 тонн хорошего литейного чугуна. Машина делает сорок оборотов, давая при этом до 650 кубических метров воздуха при давлении 0,5 атмосферы. Мы рассчитываем продержаться на ней до конца мая, когда в помощь ей будет пущен газомотор «МАН».
Меня Вы едва ли помните, тем не менее я являюсь одним из Ваших многочисленных учеников.
В 1923—1924 годы я слушал и сдавал у Вас курс металлургии чугуна в Московской горной академии. Сейчас работаю директором металлургического завода.
Будем очень рады, если Вы посетите нас при первом Вашем выезде в Донбасс».
Ответ последовал быстрый. Академик Павлов писал с Урала:
«Уважаемый Павел Васильевич!
Я очень рад был получить Ваше письмо — знак внимания ко мне. Интересная информация о Сулинской машине и о положении дела на заводе.
Я видел здесь старика Коробова в день его отъезда отсюда и слышал от него, что в работу вступит первой самая мощная печь завода и что для нее достаточно дутья от Сулинской машины. Но мне это казалось лишь его предположением. Вы же сообщаете о факте и действительной работе печи и машины».
В конце письма Павлов писал:
«На Вашем заводе я все же надеюсь побывать, так как чувствую себя хорошо и в скором времени умирать не собираюсь. Но машину свою я увижу, очевидно, опять в резерве».
Тридцать первого марта ночью, после того как печь была введена в строй, из Москвы позвонил нарком черной металлургии Тевосян.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он Андреева.
— Дали первый чугун, — сказал Андреев. И, зная, что волнует Тевосяна, добавил: — Самочувствие у меня хорошее — воздуходувка работает прекрасно.
В эту же ночь 31 марта сорок четвертого года, когда оперативные сводки с фронтов сообщали о том, что наши танки, сработанные из лучшей советской стали, в условиях распутицы, преодолевая дикую грязь и бездорожье, вырвались на оперативный простор, сломили сопротивление немцев и форсировали Прут, когда под Бельцами наши войска продолжали гнать противника, когда на Одесском направлении наши войска заняли Любашевку, когда у Николаева наши войска форсировали Южный Буг, когда весь фронт — от моря и до моря — упорно наступал, — теплой мартовской ночью техник-диспетчер отвез на телеграф рапорт о вводе домны в строй, сводку о работе завода: чугуна столько-то, стали столько-то, проката столько-то.
Может быть — и даже наверное, — эти тонны металла, выплавленного на старейшем заводе Донбасса, были тотчас учтены и вошли в общий баланс средств ведения войны; может быть — и даже наверное, — выплавленный металл весомо лег частицей своей на чашу весов великой битвы, которую вел наш народ, наша Советская Армия, освобождая родину от захватчиков.
1946
Донбасс
ПЕСНЯ О МАКАРЕ МАЗАЕ
На юге Донбасса в рабочем поезде, который шел через Рутченково, Долю, Волноваху, мимо железных копров шахт и заводских труб, по широкой степи, охваченной нежными майскими травами и цветами, к берегам Азовского моря, я услышал песню о Макаре Мазае — мариупольском сталеваре, замученном оккупантами в первую осень войны. Песню эту пел старик в вылинявшей косоворотке, с бронзовым от степного загара лицом и такими же руками — один из тех бродячих музыкантов, которых всюду приветливо встречают, чьи простые, незамысловатые песни как бы заносятся ветром на одном полустанке и, как ветер, исчезают на другом.
Вот такой старик, седой, с веселыми карими глазами и перекинутой за плечи гармонью, появился в дверях нашего вагона, когда поезд остановился на маленькой степной станции Доля. В вагоне было тесно и душно. Старик внимательно оглядел пассажиров — шахтеров, доменщиков, демобилизованных бойцов, крестьян, женщин, уставших от жары и духоты. Быстрым движением он снял с плеча гармонь вишневого цвета и бережно растянул ее мехи. И как только послышались первый аккорд и мягкий, с хрипотой голос певца, так тотчас все оживились.