Гул мартеновской печи глубоко взволновал Василия. Чувство грусти и вновь обретенной радости. Точно после долгих, мучительных странствий по всему миру, по огромному полю войны он вернулся к старым и родным истокам жизни…
На печи работал Михаил Кучерин.
— Отвык? — громко спросил его Кучерин и переглянулся с младшим Васильевым.
Кучерин предложил офицеру синее стекло:
— Посмотри плавку…
Васильев рассеянно улыбнулся. Его бледное после ранения лицо порозовело, глаза блестели каким-то странным блеском. Одна мысль его все время мучила: кого-то здесь не хватало, на этой старой, знакомой площадке перед печью. Но кого именно? Он даже оглянулся вокруг и жадно искал глазами: вот брат, вот Кучерин, вот Шкарабура, вот Махортов — учитель Макара Мазая…
Вот кого не хватало — веселого чубатого сталевара Макара Мазая! Васильев вынул из кармана гимнастерки синее стеклышко. Сталевары удивились: как он сберег это синее стекло в простенькой деревянной оправе?.. Стало быть, он ушел с ним на войну, и оно, синее стекло сталевара, всюду было с ним.
Высокий артиллерист вплотную подошел к печи и привычно глянул на бушующее пламя. И стоило ему взглянуть на этот ровный ослепительный свет, как тотчас все его планы об отдыхе, о том, как он некоторое время поживет спокойной жизнью, как он отдышится от войны, — все разом развеялось, как дым.
На другой день он вышел на работу, на линию огня, как он выразился. Он был в своей военной гимнастерке, артиллерийский офицер, снова ставший обер-мастером.
Да, нить жизни не обрывалась ни на одну минуту в этом городе металлургов, через лишения и трудности, в борьбе с трудностями возрождается сила творческой мысли. В партийном комитете завода имени Ильича мне показали книгу с отсыревшими страницами. Это была чудом сохранившаяся книга Макара Мазая. Все годы оккупации она лежала зарытой в земле, скрытой от врага. И вот страстное слово этого новатора в металлургии вдруг ожило. Читая книгу Макара Мазая, его друзья и товарищи словно перелистывали страницы близкого и прекрасного прошлого.
Когда Макар Мазай достиг высокого съема стали — пятнадцать и пять сотых тонны с квадратного метра пода печи, Серго Орджоникидзе, чутко улавливавший все новое, что возникало в недрах рабочего класса, писал Мазаю: «Вы дали невиданный до сих пор рекорд и этим доказали осуществимость смелых предложений… Отныне разговор может быть не о технических возможностях получения такого съема, а о подготовленности и организованности людей». И эта книга с отсыревшими страницами, книга жизни Макара Мазая, стала организатором и пропагандистом смелых методов работы сталеваров. Она воскрешала круг мыслей Макара Мазая, весь стиль его работы, и, «как живой с живыми говоря», он возникал в воображении своих друзей и последователей.
В сумерках майского вечера я увидел одного из друзей Макара Мазая — Михаила Кучерина. Стоя на коленях, Кучерин осторожно срезал сухие, прихваченные утренними заморозками, мертвые ветви, — они мешали полному росту молодой вишни. Солнце шло на закат. Багряный свет заливал тонкие стволы вишен и нежную зелень листвы. Кучерин поднял лицо, чуть обожженное, как у всех сталеваров, от вечного жара печей. Солнце ударило ему прямо в глаза, он сощурился, улыбаясь доброй улыбкой. Гибким движением Кучерин встал на ноги — худощавый, в старенькой майке, с коротко остриженной головой.
Позже я увидел его в мартеновском цехе. Он вел плавку на шестнадцатой печи. И это как будто был совсем другой человек: не тот Кучерин-садовник, который задумчиво улыбался, выхаживая приболевшую вишенку, а какой-то иной — Кучерин-сталевар, весь собранный, быстрый в движениях и все время настороженно слушающий работу печи. Но, видимо, существовала какая-то связь между садовником и сталеваром. Обер-мастер Васильев, с которым я разговорился на эту тему, сказал, что Кучерин — это сталевар с искоркой. Он вносит в свою будничную работу элемент поэзии, ту искорку творчества, которая вместе с чугуном, рудой и доломитом входит составным элементом в тонкий и сложный процесс плавки металла.
Это зерно поэзии трудно измерить на обычных весах. Оно нигде не записано и не регламентировано. Но оно живет всюду: и в том, как быстро Кучерин загружает печь, и в высоком тепловом режиме, в долях секунд, ускоряющих плавку, в смелости решений сталевара, ведущего печь.
Кучерин создает в печи высокий тепловой режим, он как бы ведет печь по острому гребню высокой температуры, когда малейшая заминка может погубить плавку. Кучерин говорит: «Печь мучается» или «Печь хорошо дышит». И это не просто слова. Он воспринимает работу печи не как плавку инертной массы металла, а как борьбу, в которой сталевар диктует печи свою волю, подчиняет ее своему разуму, формируя характер стали.