Он не замыкается в своем мастерстве. Как наследник творческого метода Макара Мазая, он расширяет круг своих последователей. На этих днях Кучерин пригласил к себе в цех сталеваров завода. На какое-то время его печь стала своеобразной новаторской школой. Он повел плавку скоростным методом. Начал Кучерин с завалки, которая как бы задает тон всему ходу плавки. Он был в эти минуты такой же, как всегда: весь собранный и целеустремленный. Может быть, чуточку более взволнованный — ведь десятки глаз сталеваров внимательно следили за всеми его движениями. Сталевары стояли позади, на рабочей площадке, и тихо переговаривались между собой. Среди них был и кучеринский учитель — Максим Махортов; он когда-то и Макара Мазая учил искусству ведения плавки. Седоватый сталевар с усами, по-казацки спущенными вниз, пришел взглянуть и, кто знает, может, и поучиться у своего ученика, в котором он видел мазаевскую хватку.
Кучерин в первое время чувствовал присутствие сталеваров, и это как бы связывало его. Но печь есть печь, и постепенно он стал забывать обо всем на свете и думать только о том, как сделать так, чтобы печь хорошо дышала, чтобы держать острую температуру, при которой пламя как бы режет металл. И среди шума и гула работающей печи он знаками, движениями руки переговаривался с машинистом завалочной машины, с подручными, и его спокойствие и уверенность передавались всем работавшим на печи.
Он вел борьбу за время — за секунды, за доли секунд, за минуты, за доли минут. Он выигрывал это время на всех этапах плавки. Вот он подошел к наиболее критическому моменту в процессе плавки — к полировке и доводке стали в печи. Это вершина мастерства сталевара. Теперь уже мало простых слагаемых скоростной плавки, тех долей секунд, которых сталевар добивается культурой труда. Он словно бы должен совершить творческий скачок. Тут начинается искусство.
При всей своей точности приборы могут определить только температуру отдельных точек печи. Сам сталевар должен натренированным глазом своим определить состояние плавки. Вводом железной руды в печь сталевар полирует, удаляет из расплавленной массы вредные примеси.
Кучерин решил выиграть время и быстро, без паузы, дать в печь две мульды руды. Обер-мастер Васильев так комментировал этот шаг Кучерина: «Тут сказался кучеринский характер». Робкий сталевар, вероятно, повел бы печь потише: боясь бурной реакции от ввода в расплавленный металл руды, он ограничился бы одной мульдой и, обретая душевное спокойствие, растягивая плавку, тихо и без риска довел бы ее до конца.
Кучерин же пошел на риск. По характеру плавки он безошибочно определил поведение печи после ввода двух мульд. И он выиграл один час. А шестьдесят минут — это великое дело в борьбе за скоростные плавки.
Прямые солнечные лучи падали сквозь щели в крыше, подпирая железный шатер цеха. От печи шел жар, в круглых окнах видно было, как яростно бился рождающийся металл. Я смотрел на этот сверкающий поток стали, излучавший сияние, и в моем воображении вновь ожила песня о Макаре Мазае. Ее творят, эту песню о стали, друзья и наследники Макара Мазая. Она живет в бушующем пламени плавок, в самоотверженном труде простых людей, ведущих мартеновские печи с тем истинным вдохновением, которое одинаково присуще созданию песни и созданию стали.
1948
Мариуполь
В ОДНОМ НАСЕЛЕННОМ ПУНКТЕ
Документальная повесть
1
Донбасс — моя третья мобилизация. Собственно говоря, прямого приказа о мобилизации на работу в Донбасс я не получал. Но с тех пор, как я вступил в комсомол, а затем в партию, вся моя сознательная жизнь проходит под знаком комсомольской и партийной работы. Вот почему эту свою новую работу районного пропагандиста я рассматриваю как мобилизацию.
Весной сорок шестого меня демобилизовали из рядов Советской Армии. Получив проездные документы, я, капитан запаса, поехал в Донбасс, куда меня пригласил мой бывший командир полка Василий Степанович Егоров — он работал секретарем райкома партии.
С Егоровым меня связывают годы службы в одном полку.
Я служил под его начальством свыше полутора лет, был помощником начальника штаба полка по оперативной части — ПНШ-1.