Жизнь ломает рамки любой выразительной фразы. И я стал заносить в свою тетрадь мысли, наблюдения, связанные с работой в период пятилеток. Тут были выписки из газет того времени, времени бурных темпов, были записи температуры бетона, темпов вязки арматуры и лозунги, которые мы развешивали на лесах стройки. Один из них я до сих пор помню: «Каменщик Петров Евсей кладет тысячу кирпичей!»
По этим записям я мог восстановить юность и молодость одного комсомольского массовика, жизнь своих сверстников. Я дорожил этой тетрадью и, уходя на войну, захватил ее с собой. Она была со мной все годы войны.
Все это я рассказывал моему бывшему командиру. Я говорил шепотом, чтобы не потревожить тихо лежавшего танкиста. Но он вдруг сам попросил говорить громче. И повернулся к нам лицом.
В ту же ночь мы услышали его рассказ. Он завидует мне — я столько видел в своей жизни! А танкист со школьной скамьи пошел на войну. Это его третье ранение. Первый раз его ранили в бою под Ефремовом. Осколок снаряда задел лицевой мускул. Очнулся танкист в сумерках на утихшем поле боя. Он ослеп, почти ослеп. Охваченный отчаянием, испытывая резкую боль в глазах, особенно в правом, пополз по густой траве, приминая ее своим телом, движимый бессознательным чувством жизни, — только бы не остановиться. Повернулся на спину и долго лежал, подставив залитое кровью лицо осеннему дождю. Правый глаз кровоточил. Осторожно коснувшись левого, оттянул верхнее веко. Сперва увидел свисавшую над ним тоненькую ветку, покрытую дождевыми каплями. Он поднял руку и отодвинул ветку. Что-то мерцало, светилось там, в ночной темноте. Постепенно глаз привыкал видеть. Долгую ночь провел он, лежа на траве, глядя на звезды.
Судьба сберегла танкиста — утром его подобрали. Потом был ранен под Томаровкой, потом под Березовкой. Хотел жить. Страстно хотел жить! И жизнь имела для него только один смысл: быть в строю, сражаться до последнего дыхания. Танкист боялся, что больше ему не придется сражаться, что вышел из строя.
Я не знаю, кто сказал начальнику госпиталя, что я читал лекцию, или, вернее, рассказывал историю жизни моего современника. Но через несколько дней начальник госпиталя обратился ко мне с просьбой провести такую же беседу и в другой палате. Я согласился проводить беседы. Моя мысль как бы вырвалась из госпитальных стен, я быстрее окреп и вскоре получил возможность вернуться в полк.
Прощаясь со мною, Василий Степанович сказал, что ежели после войны я пожелаю приехать в Донбасс, то чтобы ехал прямо к нему в район.
Но до конца войны было еще далеко. Мы обменялись адресами, обещая друг другу писать. На последнем этапе войны меня снова ранило — под Кюстрином. На этот раз долго лежал в госпитале — около года, а весной сорок шестого, демобилизовавшись, взял да и поехал к Егорову. Ехал я в Донбасс с каким-то тревожным чувством: что там буду делать, не лучше ли пойти учиться в педагогический институт, в котором учился до войны?
Апрельским вечером я приехал в район, в котором работал Василий Степанович. Со мной был небольшой чемодан с вещами, полевая сумка с компасом, а в сумке вместе с командирской книжкой хранилась моя старая тетрадь с «заветными мыслями». От времени и передряг тетрадь порядочно поистрепалась. Многое в записях было трудно разобрать, но первую мысль, записанную на первой странице, все еще можно было прочесть: «Когда хочешь — все достижимо».
В райком партии пришел в сумерки. Егоров был там. Я спрашивал себя: да тот ли это командир полка, которого хорошо знал и с которым столько лет прослужил в одном полку?.. Гражданская одежда сильно изменила его внешний вид. Он был в синей куртке, какую носят прорабы и мастера. А на ногах у него были тапочки. Эти тапочки больше всего смутили меня. Во всем его облике было что-то обыденное, я бы сказал, штатское. Из нагрудного кармана синей куртки выглядывала записная книжка в клеенчатом переплете.
По военной привычке я представился своему старому командиру полка:
— Капитан запаса Константин Пантелеев прибыл в ваше распоряжение.
Я напомнил Василию Степановичу о нашем разговоре в госпитале, когда мы условились, что я приеду после войны на работу в Донбасс. Как только Егоров услышал слово «работа», он замахал руками и, смеясь, сказал:
— Брось думать сейчас о работе. Отдохнешь от военной жизни, погуляешь, а потом уж решишь, где работать и что делать.
Он потянул меня к свету, падавшему из окна.