Я, очевидно, пристрастен в своих суждениях о первом и втором секретаре. Василий Степанович Егоров мне близок еще по фронту, и стиль его работы мне тоже был по душе.
Это разные по характеру, по темпераменту, по подходу к явлениям жизни партийные работники. Спокойный и настойчивый Василий Степанович, человек ищущий, думающий, и — грубоватый, жесткий Приходько. Я часто замечал, как на заседаниях бюро Приходько, улыбаясь, переглядывался с Панченко, когда Василий Степанович в подкрепление какой-нибудь своей мысли ссылался на примеры из военной жизни или цитировал труды Ленина.
Впрочем, слово «цитировал» здесь не подходит. Прочитанное прочно входило в сознание Егорова, находило отзвук в его практической работе.
Он был не менее загружен, чем Приходько или Панченко, но всегда тянулся к книге. Это — потребность его души. По утрам Егоров входил к нам в райпарткабинет и первым долгом спрашивал, что слышно на белом свете. Это напоминало мне былые дни, дни войны, когда Егоров, такой же веселый и возбужденный, входил к нам в оперативный отдел штаба полка и спрашивал обстановку.
Чем больше я приглядывался к Егорову и Приходько, тем резче мне бросалось в глаза, что каждый из них имел свой стиль в работе, и это можно было видеть даже в том, как они по-разному вели заседания бюро райкома. Мне бы очень хотелось знать, к чему тянется Степан Герасимович: скажем, чувствует ли он запах цветов, о чем он говорит дома, чего он хочет от жизни, о чем думает — не в общежитейском понимании этого слова, а в каком-то более высоком…
На лекции, которые проводились в партийном кабинете райкома, он приходил с таким видом, будто выполнял какую-то повинность. Сядет в углу на краешек скамьи с постоянным выражением озабоченности, точно он не лекцию слушает, а соображает о добыче угля.
К самым сложным явлениям жизни он, как мне думалось, подходил с какой-то упрощенной меркой. Его суждения и характеристики людей были чрезвычайно однообразны. «Наш человек». Или: «Честный работяга». Когда однажды он сказал это на заседании бюро райкома, Егоров, вспыхнув, прервал его:
— Поймите, товарищ Приходько, этого очень мало — «наш человек», «честный работяга»… Ведь мы посылаем товарища не за прилавок муку продавать, — хотя и за прилавком нужны свои деловые качества, — а мы посылаем товарища на партийную работу, руководить людьми…
Как-то на другом заседании Егоров попросил Приходько дать ему справку о строительстве школ.
— Это не по моему ведомству, — сказал Приходько.
Он знает уголь, и только за этот участок он отвечает.
Егоров пристально посмотрел на Приходько.
— Помнится, году в тридцать пятом, — проговорил он спокойно, — на Всесоюзном совещании новаторов одному нашему знакомому, Константину Петрову, парторгу шахты «Центральная-Ирмино», было сказано, что коммуниста, партийного руководителя, все касается. Понимаете: все касается!
Больше ничего он в этот вечер не сказал Приходько, но сам Приходько сидел молчаливый, задумчивый.
Меня удивляло, почему Егоров, который, вероятно, лучше моего видит порочность стиля работы Приходько, почему он прощает ему многое. И я как-то не сдержался и сказал об этом Егорову. Чем больше я говорил, тем более хмурым становилось лицо Егорова. Я даже пожалел, зачем начал этот разговор, но продолжал говорить то, что я думал о Приходько.
— Мне кажется, — сказал я, — он, Приходько, берется за многое и, вероятно, ни одно дело не доводит до конца.
— Вот тут вы ошибаетесь, — горячо возразил Егоров. — Приходько мужик цепкий. Он не из тех, которые могут утопить в болтовне живое дело.
Я ждал, что он скажет дальше, но Егоров молчал. И я уже ругал себя за то, что, по-видимому, своими словами грубо влез в тонкую и сложную область взаимоотношений руководящих работников нашего райкома.
Егоров распахнул окно.
— Душно!.. — сказал он и, продолжая оборванный разговор, еще раз повторил: — Мужик он цепкий, работник он сильный, но… однобокий. Он прекрасно держит в памяти цифры добычи угля по району и по каждой шахте в отдельности. Может в любую минуту обрисовать хозяйственное положение, обстановку на шахте. Это живой, исполнительный работник и притом хороший организатор. Но этого, знаете ли, мало для политического руководителя. Чего ему не хватает? — спросил Егоров. И он долго молчал, размышляя над тем, чтобы найти правильный ответ. — А вот чего, — сказал Василий Степанович и повернулся ко мне. — А вот чего, — повторил он, — умения видеть жизнь в движении.