Но, видимо, мысль, которую я ему подал, чем-то задела его. Он вдруг спросил меня:
— А чего, собственно говоря, вы хотите от меня? В каком разрезе вы представляете себе мой доклад, или, как вы говорите, лекцию?
Я коротко объяснил ему, что́ именно я имею в виду. Управляющий трестом, говорил я, заинтересован, как хозяйственник, как большевик, в том, чтобы работающие с ним инженеры, заведующие шахтами, рабочие хорошо разбирались не только в частных вопросах своей работы, но и в общих вопросах, охватывающих жизнь целого района, в свою очередь, связанную с жизнью всего Донбасса и даже всей страны.
— Ого! — воскликнул Илларион Яковлевич Панченко. — Слишком многого вы хотите. На первый раз я берусь сделать доклад в разрезе нашего района. По рукам, что ли?.. Я человек сухой, даже, наверное, ограниченный в том смысле, что знаю только свое дело. Но придется тряхнуть стариной. Я ведь сам когда-то был агитпропом… Да, да, агитпропом! — Он сказал это таким тоном, словно хотел заставить меня поверить в то, что он, тучный, лысый, с багровой шеей, был когда-то молодым. — Как мы агитировали! — сказал он, с каким-то чувством восхищения вспоминая дни своей юности. — Время-то какое было! Время первых пятилеток… Если бы пропагандисты и агитаторы нашего района умели бы так агитировать и пропагандировать, как тогда, в годы первых пятилеток, то, уверяю вас, мы бы убыстрили темпы восстановления шахт. Да, да, убыстрили бы!..
Панченко положил свои большие руки ко мне на плечи и, заглядывая в глаза, сказал:
— Хотите, чтобы ваша пропаганда была действенной, чтобы ваши лекции попадали в цель, чтобы они стреляли хорошо? Хотите?
— Конечно, хочу!
— Тогда я вам кое-что покажу.
И, подойдя к столу, протянул мне лист бумаги. Это была суточная сводка добычи угля по району в целом и по каждой шахте в отдельности.
— Вот, — сказал он торжественно. — Чаще заглядывайте в эту сводку. Тут наши успехи и тут наши недочеты. Вся наша работа, вся наша жизнь — и будни, и праздники, и счастье, и горести… Только ее нужно уметь читать, эту сводку.
Взглянув на мои сапоги, которые порядком истрепались, он вдруг спросил:
— Фронтовые донашиваете?
И проводил меня, предупредительно открыв дверь. Увидев в приемной заведующего шахтой Пятунина — у нас в районе его звали ДПД (день повышенной добычи), — Панченко задержался.
— Проходите, — сказал Панченко, стоя в узких дверях.
Пятунин попробовал было протиснуться между Панченко и дверью, но это ему не удалось. Оба они были мужчины тучные.
— Вот так у тебя в лавах, — сказал Панченко, когда Пятунин пробился и вошел в кабинет. — Тесно, криво… Когда же ты, наконец, дашь мне устойчивую, нормальную добычу? Когда ты перестанешь штурмовать?..
— В самые ближайшие дни, — заговорил Пятунин. Говорил он улыбаясь, нежным тенорком.
Я подумал: «Хорошо поет».
— В самые ближайшие дни, Илларион Яковлевич… Все признаки перелома налицо…
Панченко побагровел от ярости.
— Налицо? — сказал он шепотом.
Я прикрыл за собой дверь и вышел из треста, Обогнув дом, я услышал гневный голос Панченко.
— Налицо? — спрашивал он Пятунина.
6
Самое опасное быть штатным оратором, который, бия себя в грудь и произнося по шпаргалке затасканные фразы, по существу, притупляет могучее оружие, каким является слово, особенно большевистское слово.
Я не сразу находил свой стиль работы. Однажды Ольга Павловна заметила мне, что в свои доклады я вношу агитационный элемент. Эти ее слова заставили меня задуматься. В какой-то степени она была права — я иногда в своей работе шел от агитации. Отчасти, может быть, это объяснялось недостаточным запасом знаний. Но, с другой стороны, мне кажется, я старался вносить в свои доклады ту горячность, ту страсть, которые приобрел в дни войны, когда был политбойцом. Я хочу, чтобы мое слово звало людей на бой. Это не значит, конечно, что нужно говорить как бог на душу положит, всецело полагаясь на настроение. Для любой беседы, для любой лекции нужны очень тщательная подготовка и целеустремленность и та внутренняя собранность, которую я бы назвал мобилизацией ума и сердца.
Донимал меня Степан Герасимович. Создавалось впечатление, что ему доставляет удовольствие наваливать на меня всевозможные поручения.
— Имеется для вас нагрузочка, — говорил он насмешливо, проверяя мою готовность выполнить новое поручение райкома партии, и не только мою готовность, но и мое умение, и дисциплинированность.