Егоров отобрал часть записок, сказав, что он сам займется разрешением тех вопросов, которые подняты в них. Его заинтересовали устные вопросы. Третьего дня после доклада о текущем моменте на шахте, где начальником Пятунин, группа рабочих обратилась ко мне с просьбой добиться, чтобы выдали наконец полагающуюся спецобувь — чуни. Егоров быстро спросил меня:
— А что вы сделали? Выяснили? Добились?
Я сказал, что был у Пятунина и изложил ему просьбу рабочих.
— А что Пятунин? — спросил Егоров.
— Пятунин сказал, что чуни рабочим действительно полагались и что они будут выданы.
— В ближайшее время, — усмехнулся Василий Степанович. — И вы, конечно, не проверили, выданы ли эти чуни рабочим?
Я покраснел, потому что действительно не проверил, и в запальчивости пробормотал что-то вроде:
— А входит ли это в функции штатпропа?..
— А как же вы думали? — тихо сказал Егоров. Он подошел ко мне вплотную и еще раз повторил: — А как же вы думали?.. И атомная дипломатия, и чуни. И бои в Индонезии, и рабочая столовая. И индийский вопрос, и вопрос о горноподготовительных работах. Все! Вас все касается! И вы ни от чего не смеете отмахнуться! Ведь люди, которые обратились к вам с вопросом о чунях, видели в вас не только пламенного оратора, или, как говорит Степан Герасимович Приходько, трибуна районного масштаба, они видят в вас большевика, представителя райкома партии. Какими же глазами они будут смотреть на вас, когда вы будете читать им новый доклад о текущем моменте! А вы понадеялись на Пятунина!..
Егоров по телефону позвонил Пятунину. Сначала он говорил с ним о делах шахты, потом спросил, что сделано по вопросу о чунях. Пятунин что-то ответил. Егоров вдруг спокойно сказал:
— Хорошо. Я завтра сам заеду. Если ты думаешь отделаться обещанием, как это ты сделал с нашим пропагандистом, который еще мало знает тебя, то ты ошибаешься. Я-то уж тебя хорошо изучил… Да, да, будь здоров. Все.
Василий Степанович положил трубку.
— Теперь, — сказал он, — к вопросу о людях. Вы, прекраснодушный штатпроп, видите в людях только хорошее, вы исходите из тезиса — вот какими должны быть советские люди. Тезис, вообще говоря, правильный. Но я бы вам посоветовал подходить к людям чуть проще и грубее. Не просто доверять! Но — доверяя, проверять!
Мельком он спросил меня, прихожу ли я на доклады вовремя, и тут же сказал:
— Советую приходить раньше назначенного времени, потолкаться в народе, послушать, о чем люди говорят, чего они хотят, что их волнует.
Это был все тот же тезис — ближе к жизни!
Однажды Мещеряков повел меня по поселку показывать новые ясли. Дом, сложенный из грубого известняка, радовал Тихона Ильича. Выделялась надпись, что дом этот был разрушен немцами в сентябре 1943 года, И вот он вновь отстроен. Мещеряков говорил, что эти простые надписи на домах дают людям возможность, особенно новым молодым рабочим, приезжающим в Донбасс, видеть, что все разрушенное фашистами постепенно восстанавливается, отстраивается.
Я собирался уезжать, когда Мещеряков вдруг сказал, что было бы хорошо, если бы мою лекцию о задачах пятилетнего плана прослушала бригада врубмашиниста Андрея Легостаева. Зная страсть Мещерякова к «проценту охвата», я спросил, чего он добивается — большего «процента охвата» или у него на прицеле именно Легостаев и его бригада?
— И процент охвата, — сказал Тихон Ильич, — и Андрей Легостаев.
По его словам, Легостаев — это угрюмый шахтер, который трудится хорошо, но с каким-то холодком; его надо расшевелить, пробудить в нем больший интерес к работе.
Я решил остаться на шахте, подождать, когда бригада поднимется на-гора. Времени у нас было еще много, и мы с Мещеряковым спустились в шахту. Стволы шахты глубоко врезались в угольный пласт. Сначала мы шли людским ходком — впереди Тихон Ильич, а за ним я. Лампа в моей руке раскачивалась, и ее светлый луч выхватывал из тьмы то мокрую стену забоя, то полусогнутую спину парторга. Легостаев работал в первой лаве. Черной струей ползли глыбы угля. Осмотревшись, я увидел старика Герасима Ивановича, Приходько-отца, горного мастера шахты. Потом увидел Легостаева. Он стоял на корточках у врубмашины.