Люди, подобные Герасиму Ивановичу, обладают апостольским даром. Старый человек, Герасим Иванович советовал женам шахтеров — некоторые из них сами работали на шахте — видеть не только то, что под ногами, но и смотреть вперед, в будущее.
В голосе его звучали то гневные, то презрительные ноты, когда он говорил о враждебных нам силах.
— Атомной бомбой хотят нас запугать, — говорил старый Приходько. — А той простой истины не могут понять эти «цивилизованные» господа, что СССР — это им не Греция и не Англия! Нервы у нас крепкие, люди мы хладнокровные, все испытавшие. Бросим взгляд, дорогие товарищи женщины, на историю нашей жизни…
И сколько теплоты, гордости послышалось в его голосе, когда он заговорил о нашей стране, о той силе и крепости, с какой светлая наша Родина выдержала все испытания судьбы!
Долго прислушивался я к голосу Герасима Ивановича, потом кто-то укрыл меня одеялом, и я уснул.
Проснулся я на рассвете.
В это утро я долго беседовал с Легостаевым. Меня интересовало, почему он работает рывками, от рекорда к рекорду.
— Товарищ политрук, — сказал он тихо, с какой-то сдержанной страстью, — разве ж так надо работать!
Я сказал ему, что служил на фронте помощником начальника штаба полка. Но он упорно продолжал называть меня политруком.
— Почему же вы не добиваетесь, чтобы вам дали хорошую дорогу в лаве?
— Один в поле не воин, товарищ политрук, — угрюмо проговорил он. — Тут надо, чтобы все вот так работали, — и он с силой сцепил пальцы рук.
Когда я спросил, какая обида тревожит его, Легостаев усмехнулся.
— Да, товарищ политрук, обида… Обидно, что у нас на шахте еще много мерзости, много неполадок, мешающих нам жить.
Он стал рассказывать мне о заведующем райкоммунхоза Малокуцко, который, по его словам, забывает о нуждах простых людей. Он, Легостаев, обратился к нему с просьбой помочь жене погибшего фронтовика, который до войны работал на «Девятой» шахте.
— Хороших людей нельзя забывать!
— Что же Малокуцко? — спросил я.
— А вот что… — Легостаев показал мне заявление, которое было написано его рукой. Он просил Малокуцко помочь семье фронтовика. Малокуцко нанес на этом заявлении такую резолюцию: «Обстановка не позволяет». — Обстановка не позволяет, — с горечью сказал Легостаев. — Я понимаю, конечно, что не всегда можно все и всех удовлетворить, что жилфонд у нас ограниченный. Но знаете, товарищ политрук, такие казенные резолюции раздражают и вызывают чувство обиды.
Для меня не совсем ясно было, в какой связи стоит вопрос о лучшей работе Андрея Легостаева в лаве с этой самой резолюцией.
Вспомнилась ночная беседа старого агитатора Герасима Ивановича Приходько, в которой он связывал самые широкие вопросы жизни страны с «мелочами», и я попросил Легостаева дать мне бумаги с резолюцией Малокуцко.
Разговор с Легостаевым надолго запомнился мне. Вот он сидит передо мной — решительное и спокойное лицо, коротко стриженная голова, крупные черты, чуть сдвинутые брови. Его большие и крепкие руки со сбитыми ногтями лежат на столе — они отдыхают. Рубец проходит по правой руке. Я спрашиваю Легостаева:
— Какое ранение?
Он молча берет мою руку и кладет на рубец. Я нащупываю что-то твердое — это осколок, кусочек металла.
Я спрашиваю, где его ранило.
— На Шпрее, в уличном бою.
— На Шпрее, — машинально говорю я, все еще держа руку на его рубце. — В каком населенном пункте?
— В Берлине.
И мы оба смеемся: вот так населенный пункт! Подойдя к столу, он решительным движением закрыл мой блокнот и сказал:
— Пойдем, товарищ политрук, в лаву.
И мы пошли на третий горизонт. В лаве находилась врубовая машина. Присев на корточки, Легостаев стал внимательно осматривать ее. На штреке включили ток, и вскоре врубовка пришла в движение. Стоя на коленях впереди машины и словно сливаясь с врубовкой, чувствуя, как она стальной, режущей частью вгрызается в угольный пласт, он вел машину вверх по лаве. Казалось, он как бы увлекает ее за собою, ведет вперед и вперед. Свет лампы, прикрепленной к шахтерской каске, выхватывал из тьмы глухо работавшую врубовку, тускло блестевший уголь. Черный от угольной пыли, горячий пот струился по лицу и обнаженной груди машиниста.
К нам подполз Страшко и, посветив лампой, поздоровался со мной. Легостаев засмеялся и сказал, показывая на меня:
— Это мой помощник…
Когда мы поднялись на поверхность и отошли километра полтора от шахты, Легостаев вдруг остановился.