— Подождите, — сказал секретарь обкома, — пусть спит. Не тревожьте его… Как вы сегодня сработали? Какая добыча, какая погрузка?..
Я взял лежавшую на столе сводку и как только назвал первую цифру, цифру добычи, Егоров поднял голову.
— Обком? — спросил он. И, прихрамывая, бросился к аппарату. Он взял трубку и голосом сначала спокойным, а затем ликующим назвал процент погрузки — 100,9.
Слышимость была превосходная.
— Маловато, — сказал секретарь обкома. — Учтите, товарищ Егоров, что ваш сосед слева погрузил больше вашего и делает все для того, чтобы долг покрыть. Учтите. Вот так… И еще учтите, товарищ Егоров: голоса вашего что-то не слышно в развернувшемся соревновании. Где ваши врубмашинисты? Учтите, товарищ Егоров. Спокойной ночи. Вот так.
— Учтем, — сказал Василий Степанович. И машинально добавил: — Спокойной ночи.
Он долго стоял у стола, держа в руке телефонную трубку. Из Москвы все еще шла передача симфонии Дворжака.
— Маловато, — шепотом проговорил Егоров, — учтите, говорит… Сто и девять десятых… А как он нам дался, этот хвостик, эти девять десятых!.. Голоса, говорит, вашего не слышно… Учтите, говорит.
Симфония Дворжака стала куда-то удаляться.
— Ах, дорогой ПНШ, — сказал Егоров, кладя свою русую с седеющим хохолком голову на оперативную сводку, — ах, как хочется спать! Тихо, говорит, живете. Учтите, говорит, Учтем, дорогой товарищ.
12
Да, барометр показывал «ясно». Близилась весна. Как-то поздно ночью я засиделся в парткабинете, готовясь к докладу. В дверь осторожно постучали. Вошел Герасим Иванович Приходько.
— Вижу, у вас в окне свет, — сказал Приходько, — и решил: дай, думаю, загляну…
Он часто заглядывал к нам в райком. И на этот раз Герасим Иванович, очевидно, пришел о чем-нибудь посоветоваться. Я смотрю на его облепленные грязью сапоги и думаю: что привело его в столь поздний час? Но Герасим Иванович не сразу сказал, зачем именно он пришел в райком. Долго ходил по комнате, трогал руками книги, которые были в его глазах кладезем величайшей человеческой мудрости, — «первоисточники», как называл он книги учителей марксизма.
— Герасим Иванович, что у вас?
Он посмотрел на меня внимательно и вдруг решительно сказал:
— Товарищ Пантелеев! В чому суть життя?
Так вот какой вопрос волнует Герасима Ивановича! Признаюсь, я даже смутился — не каждый день мы задаем себе этот вопрос, в чем суть жизни. Герасим Иванович смотрит на меня умными, пытливыми глазами и терпеливо ждет, что я скажу.
Взгляд мой падает на книгу, которую я до прихода Герасима Ивановича читал. Это ленинский том, раскрытый на статье «Великий почин».
Герасим Иванович взял в руки ленинский том и сначала про себя, потом медленно прочитал вслух:
— «Коммунизм начинается там, где появляется самоотверженная, преодолевающая тяжелый труд забота рядовых рабочих об увеличении производительности труда…»
Старик бережно кладет книгу.
— Мудрые слова, — оживленно говорил он. — Я ж тому хлопцу казав: по труду и жизнь…
И вот оказывается, что этот вопрос — «в чому суть життя» — Герасиму Ивановичу задал навалоотбойщик Гуренков во время беседы о текущей политике.
— Вопрос, товарищ Пантелеев, — рассказывает Герасим Иванович, — как вы сами понимаете, острый и довольно-таки умственный… А было дело так… Сижу я с ребятами, читаю им районную газету и, как всегда, делаю сначала международный обзор событий, потом перехожу к главному вопросу нашей текущей жизни — вопросу о прогрессивных нормах. Государство, говорю, требует от нас, чтобы планы были большевистские: они должны быть рассчитаны не на среднеарифметические нормы, а равняться в сторону передовых. И в этой связи я ставлю вопрос перед моими слушателями, вопрос о прогрессивном человеке, имея в виду жизнь новаторов нашей шахты.
Так мы беседуем на тему дня, потом я перехожу к вопросам и ответам. Это мой постоянный принцип… И вдруг Гуренков задает мне вопрос: «В чому суть життя?» Я, товарищ Пантелеев, не сразу ответил. Надо, думаю, выиграть время, обдумать ответ. И я спрашиваю его: «А чей, говорю, смысл жизни тебя интересует, товарищ Гуренков? Какого, говорю, народа?» А он отвечает: «Это, говорит, безразлично, какого народа. Я, говорит, поставил вопрос в общем порядке. И имею в виду смысл жизни советского человека».