Василий Степанович долго молчал, перелистывая страницы тургеневской книги.
— Да, — сказал он, снова повторяя мысль, запавшую ему в душу, — и подумал я, Егоров: а как у меня обстоит дело, как я живу, как я работаю?..
На полях рассказа «Певцы» были какие-то пометки, сделанные рукою Василия Степановича. Это были цифры, имена людей, и среди них я заметил имя Андрея Легостаева.
— В перерыве, — продолжал Егоров, — к нам подошел секретарь обкома и, обратившись к Панченко, сказал: «Вы ведь, кажется, до войны были управляющим трестом?» Панченко отвечает: «Да, был». — «А какой длины у вас лавы были до войны?» — спрашивает секретарь обкома. — «До трехсот метров». И сразу же Панченко потух, улыбку смыло с лица, когда секретарь обкома ему сказал: «Прошу простить меня за резкость, но напрашивается мысль, что вы сейчас управляющий-коротышка. Лавы-то у вас сейчас короткие. И вы, видимо, на этом успокоились…» И оборачивается ко мне: «А вы, Василий Степанович Егоров! Вы, очевидно, полагаете, что если даете девяносто процентов, то на этом можно успокоиться. А что за этими процентами кроется, какими средствами вы добиваетесь этих процентов? Где ваши люди, почему вы тихо живете?» Потом как будто смягчился — все-таки почти сто процентов даем — и вдруг спрашивает меня: «Скажите, у вас в районе когда-то были древние изваяния половецких баб… Сохранились?»
Я смутно помнил что-то об этих самых «половецких бабах». Но где они обретаются, я, честно говоря, не знал. А он продолжает: «А старичок учитель жив, который собирал эти древности?»
Я что-то пробормотал в ответ. Он взглянул на меня и усмехнулся. «Вы же каждый камешек должны у себя знать. Что, товарищ Егоров, «руки не доходят»?»
Его позвали к телефону, и разговор, на мое счастье, оборвался. Но я ничего не забыл из этого разговора. Дело ведь не только в этих каменных бабах, а в чем-то большем. «Руки не доходят». Это ведь классическая формула, которой прикрывается многое — и бездеятельность, и безынициативность. Когда человек копошится только на своей пяди земли, он не всегда может понять и осмыслить, что происходит вокруг. И бывает у такого работника так, что шахта сама по себе, район сам по себе, область сама по себе, весь мир сам по себе, а я сам по себе. А нужно вот так, — Василий Степанович сцепил пальцы рук, показывая, как нужно жить и работать, — вот так: я, моя шахта, мой район, моя область, моя страна, — весь мир!
Я вспомнил: вот так Легостаев сжимал пальцы рук, когда говорил о дороге в лаве.
— Нужно, — Егоров тронул страницы тургеневских «Певцов», — петь с душою. А скажите, как ваш Легостаев поживает? Имейте в виду, его нужно двигать, шевелить!
14
Вечером я получил записку от Егорова:
«Вам придется поехать на «Девятую» к Легостаеву, а оттуда с ним к Пятунину. Надо организовать лекцию Легостаева о скоростном методе работы на врубовой машине…»
Слово «организовать» было подчеркнуто.
С внешней стороны у Пятунина все будто обстояло благополучно. Его считали знающим горным инженером, или, вернее, хозяйственником, репутацию он имел хорошую. «Пятунин умеет давать добычу». Он давал добычу, мало заботясь о горноподготовительных работах, мало внедряя механизацию.
Он очень любил вспоминать старые, двухлетней давности, дела. Он тогда действительно многое сделал. Но воспоминания о прошлом без взгляда в будущее вещь опасная.
Я слышал, как он однажды в райкоме сказал своим нежным тенорком: