В Газетном переулке — там, в полуподвальном помещении, находилась редакция журнала «Путь МОПРа» — начался московский период жизни Алексея Колосова.
П. Н. Лепешинский внимательно приглядывался к этому тихому, вежливому «русичу» с умными глазами, который отлично справлялся с обязанностями секретаря редакции и при этом писал волнующие очерки и рассказы. Правда, сам Колосов называл свои очерки так — литературная обработка материала. В какой-то мере так оно и было — обработка материала, стекающегося из всех стран мира. Письма политических заключенных. Подпольные листовки, которые, минуя десятки рогаток, пересылались зарубежными секциями советской организации МОПР. Рассказы и свидетельские показания политических эмигрантов. Китай. Польша. Индия. Болгария. Сербия. Германия…
«Меня всегда поражало, — рассказывал Г. М. Гейлер, — колосовское умение «видеть» и создавать «вещь» на основе самой обычной, повседневной информации. Конечно, это была особая информация, от нее пахло кровью, борьбой, страданиями людей, героизмом революционных борцов. Все, к чему прикасался Алексей Колосов, любой и обычный факт из деятельности МОПРа, приобретало под его пером какой-то поэтический облик, он умел находить вдохновенные слова, образы там, где, казалось, почвы для этого нет. Факт побега из тюрьмы, например, мог служить для него материалом для поэмы в прозе или рассказа.
Если идея его захватывала, он писал без передышки. Мысли обгоняли слова, он едва успевал заносить их на бумагу… Помню один забавный эпизод. Сидели мы как-то вдвоем в доме, что в Газетном переулке. Рабочий день уже кончился. Я был погружен в чтение одной рукописи, а Алексей сидел рядом, справа. Смотрю — весь стол его постепенно, как снегом, покрывается белой пеленой листков, причем на одной странице две строки, а на другой — три.
— Слушай, Алексей, — говорю я ему, — а о труде машинистки ты подумал? Ты бы хоть номера поставил…
Алексей не сразу ответил. Потом посмотрел на меня со своей типично колосовской усмешкой, в которой так и сквозила ирония.
— А ты знаешь, Гриша, что именно так писал Александр Дюма?
После такого «убийственного» довода я решил в этот вечер больше не вторгаться в творческую лабораторию моего друга…»
Первые мои встречи с Колосовым связаны с «Комсомольской правдой». Он приходил к нам в Малый Черкасский переулок, в редакцию «Комсомолки», клал на стол рукопись мопровского очерка и, не вступая в длинные разговоры, неторопливо уходил. Запомнился он мне таким: суровый, замкнутый товарищ. А так как он писал о пламенных борцах с капитализмом, томящихся в зарубежных тюрьмах, то нам, молодым ребятам, всегда казалось, что этот весьма таинственный товарищ Ал. Колосов имел прямое отношение к тому, что творилось где-то в горных районах Марокко, в глухих деревнях Болгарии или на полях панской Польши…
Исследователь деревенской жизни
Потом, в двадцать девятом, я перешел в «Правду» и там снова встретился и на этот раз крепко подружился с Алексеем Колосовым.
Колосов сторонился шумной корреспондентской братии, он жил какой-то своей, обособленной жизнью, крепко схваченной с судьбою и жизнью деревни. Эту черту колосовского характера, стиль его работы в свое время отметил другой разъездной корреспондент «Правды» — Погодин Николай Федорович, который начинал в «Правде» еще при Марии Ильиничне.
Вспоминая годы работы в редакции — Тверская, 48, — Погодин писал:
«В первой половине двадцатых годов я один работал спецкором в «Правде». Потом пригласили ставропольского корреспондента Тихона Холодного и Алексея Колосова. С Холодным я мог свободно соревноваться, но Алексей Колосов писал лучше меня по глубине и по стилю. Писал он главным образом о деревне, был признанно честным писателем в широком смысле русской традиционной народности».
Когда Колосов зимними вечерами проходил по коридорам редакции на Тверской, одетый в поношенный полушубок и в стоптанных башмаках, держа в руках изрядно потертый портфель, разбухший от бумаг, то впечатление было такое, как будто к нам в «Правду» заявился из глубинки крестьянский ходок со своими острыми, колючими вопросами, ходок, который по старой народной памяти ищет кабинет М. И. Ульяновой.
(Марию Ильиничну Колосов еще застал в редакции; два десятилетия спустя он едет на Волгу, в знакомый город, идет на улицу, которая осталась почти такой же, какой она была в детстве Владимира Ильича. Алексей записывает:
«В Ульяновск приезжала Мария Ильинична. Войдя в этот дом, она увидела его таким, каким он был в ее детстве. Она заплакала. Медленно шла она по комнатам, долго стояла в кабинете отца, в спальной матери, потом поднялась по лесенке в детскую. Лесенка была все та же, и кровати стояли на тех же местах, и на одеяле, которым когда-то укрывалась девочка Маня, лежали ее игрушки. В комнате Владимира Ильича — небольшой стол, кровать, две полки с книгами, карта полушарий. Мария Ильинична, осмотрев комнату братьев, тихо сказала: «Да, так. Именно так».)