А «Хори» и «Калинычи» здесь еще не перевелись, у одного из «Хорей» — зовут его Николаем Куркиным — я провел вчерашние сутки, ел с ним под вековой липой яичницу и ходил на сенокос. «Хорь» лишен теперь права голоса, кряхтит от налогов, держит трех лошадей, имеет конную молотилку, арендует 9 десятин земли и почти ежедневно читает «Курскую правду», отчеркивая железным своим ногтем особо значительные с его точки зрения статьи и телеграммы. За последний месяц он обвел глубокими кривулями петитную заметку о выступлениях сенатора де Монзи и телеграммы о подозрительных приготовлениях польского маршала. По вечерам в куркинский пятистенок захаживают односельчане, — прочтя им и то и это, «Хорь» смотрит через огромные старинные очки на слушателей, комментирует прочитанное коротко и выразительно:
— Во!.. Кругов шышнадцать!..»
Иногда, правда, было не до очерков, не до беллетристики, — и тогда заметки и статьи разъездного корреспондента звучали сухо, деловито. И названия им давались оперативные: «Насчет скотины», «Классовая борьба и перегибщики», «Дискуссия о трудодне».
Колосов ломал обычную форму корреспонденции — в статистику врывались человеческие документы, раздумья вслух, живое, меткое народное слово.
Был такой случай: редакция долго не имела от Колосова вестей. А между тем от него ждали оперативной корреспонденции. Запросили Алексея: где материал? Помните, к вашим услугам телеграф. Колосов тотчас ответил короткой телеграммой по льготному тарифу для корреспондентов: «Не торопите меня, воюю за одного человека».
А Колосов и впрямь воевал в Черноземье за крестьянина-середняка Егора Филипповича из села Федоровки, за середняка-культурника, который взял надел у общества «под показательный научный пример» и, вызывая у кулаков зависть и злобу, стал потом первым организатором колхоза в своем селе. Но по кулацкому навету судья-перегибщик учинил расправу над этим середняком. Вот за него-то, за мужика из села Федоровки, и бился разъездной корреспондент «Правды».
Судьба середняка из Федоровки на какое-то время стала и судьбой колосовской жизни. Я думаю, что именно здесь, в Черноземье, размышляя над путями колхозного строительства, исследуя крестьянские хозяйства — сперва в масштабе одного двора, потом одной деревни, потом одного уезда, Колосов, в сущности, реализовал свою задуманную еще в Семиречье идею политэкономии деревенской жизни. И дело тут не в том, что он, разъездной корреспондент, взял под защиту крестьянина из села Федоровки (хотя и это — борьба за одного человека — очень-очень важно), а суть колосовской работы — в исследовании всей проблемы борьбы за середняка, против перегибщиков, против тех головотяпов, которые с легкой душой отталкивают от себя этого середняка.
Колосов расширяет границы своих наблюдений. Он хочет понять, куда же идет жизнь, куда она ведет крестьянина-середняка. Он приводит цифры, и эта полная статистических выкладок и страстных раздумий корреспонденция, напечатанная в «Правде» 6 ноября двадцать восьмого года, имела, как мне кажется, для Колосова принципиальное значение. Он утверждал на страницах газеты свое писательское право исследовать, видеть за газетным материалом саму действительность — сложную, трудную, требующую от меня, писателя-корреспондента, глубоких знаний, умения уловить жизнь в движении.
Его тянуло к низовым работникам на селе, к партийцам-большевикам, которые делали в то время самое трудное дело — работу по перестройке деревни. Он записывает рассказ одного деревенского большевика, который встает в три утра, а во время полевых работ — в час ночи, организует красные обозы, агитирует, направляет деревенскую жизнь, — словом, день за днем выполняет партийные задания по той или другой кампании.
«Как нищенски мало знаем мы о таком деревенском партийце, — страстно пишет Колосов. — Вот коммунист-сращенец, коммунист-примиренец, коммунист — сукин сын, прохвост, липа, взяточник, держиморда показывается нами и так и этак — в красках, в диалогах, в цифрах, в таблицах… Но кто рассказал и кто расскажет о ночных, к примеру, заседаниях деревенской партячейки, где безвестный Кузьма Егорыч, тот, на кого накричал сегодня комсомолец с мандатом из окрфинотдела, держит, сощурив глаз, тихую речь о том, что «на фабриках приспичило», что «хлебушка-то, видать, в обрез», что «надо, ребята, действовать: как-никак, а обоз в саней 50 дернуть надо…».