«Всем, кто любит свой народ и думает о его судьбе, в самом начале станет ясно, что в современной обстановке этот народ осужден на вымирание. Каждый из нас должен понять, что жалоба на жестокость судьбы бесполезна и безрезультатна. Много было планов: каким способом должен управляться чешский народ, каким способом он должен быть германизирован или переселен. В величайших исторических переменах при возникновении таких ситуаций всегда доходило дело до переселения народов, и в данном случае приходит очередь переселения чешского народа…»
За стеклами очков блеснули насмешливо глаза Сватоплука. О, Батя все рассчитал: и сколько судов потребуется для перевозки людей, и какую прибыль это даст ему, Бате, и тем капиталистам, которые вложат свои капиталы в это широко задуманное предприятие. И только одно не принималось в расчет этим изгнанным с чешской земли «обувным королем»: а что, собственно, скажет народ, который он, Батя, хочет бросить в трюмы океанских кораблей и повезти в Патагонию?..
Продолжаем осмотр.
История в этом музее касается как будто самых обычных вещей — производства обуви на разных ступенях человеческого развития. Но вот в одном месте светлого, объятого музейной тишиной зала при виде обуви, аккуратно выстроенной в несколько рядов на стеллажах, сердце мое начинает гневно стучать. Я медленно отхожу от этой аккуратно выстроившейся шеренги деревянных башмаков, и меня не покидает чувство, что я где-то уже видел такие же выструганные из дерева башмаки…
Голос Сватоплука:
— Бухенвальд!
Все вдруг пронеслось в моей памяти — дорога из Веймара в Бухенвальд, идущая среди полей и лесов, и плетенные из железа слова на вратах этого лагеря, в котором каждый дюйм земли полит кровью людей всех наций: «Каждому — свое», и вороха потускневших женских волос, и лохмотья одежды, и вот эти выдолбленные из дерева, грубые, страшные башмаки. Немые свидетели человеческой трагедии, они стоят здесь, в готвальдовском музее, — громадные, большие, средние и на флангах совсем махонькие, рассчитанные на детскую ножку…
Я перевел взгляд — рядом под стеклом, на тонких подставках, высились хрупкие женские туфельки. Странно было видеть среди изящной, нежной современной обуви эти тяжелые деревянные башмаки… И тут, у витрины с шеренгой деревянных башмаков (некоторые из них поверху были окованы железом), один из моих спутников, смотритель музея Иозеф Пастыржик, потемнел лицом. Сватоплук кратко сказал: «Ведь он их носил!» И то, что за минуту до того было всего лишь музейным предметом, вдруг обернулось живой историей, историей одного чешского коммуниста. Иозеф Пастыржик медленно, очень медленно закатал рукав рубашки, не сводя глаз с шеренги деревянных башмаков. Он был узником фашизма. Один из многих тысяч узников немецкого фашизма. «68275». Эта цифра выжжена на левой руке. Потом в Бухенвальде, в одном из блоков, он стал организатором подпольной группы коммунистов.
Он вынимает заложенную в партбилет крохотную фотографию: Иозеф снят на ней в годы пребывания в Бухенвальде. Худой, изможденный, с запавшими, хмуро глядящими глазами. В Бухенвальде чехи услышали по радио о пражском восстании. Прага звала своих сынов к оружию. Чехи и словаки из Бухенвальдского концлагеря обратились к союзному командованию: «Дайте нам оружие! Дайте оружие, мы пойдем на Прагу, сражаться с немцами…» Оружие им не дали. И, взяв с собою истощенных и больных товарищей, чехи и словаки — их было свыше тысячи — прорвались сквозь немецкие заслоны и густыми лесами и горами семь дней шли домой, на родину.
Я молча выслушал рассказ Иозефа Пастыржика («68275»), потом вместе с ним и Сватоплуком мы пошли в кинозал смотреть документальный фильм. Трудно назвать эти несколько десятков кадров фильмом. Они потрясают своей правдой.
20 ноября 1944 года, когда судьба войны уже была предрешена, американская авиация совершила массированный налет на Злин. Волна за волной, строго по графику, шли бомбардировщики, сбрасывая свой страшный груз на город, на фабричные корпуса. Глаз киноаппарата запечатлел эти несколько минут бомбардировки. Бомба упала вблизи того дома, где оператор работал, взрывной волной его бросило наземь, оператор выбрался из-под развалин и снова нацелил киноаппарат на черное от дыма пожарищ небо, по которому плыли американские бомбардировщики.