В Праге моим спутником был Вацлав Каня, старый, седой репортер, работавший в свое время с Юлиусом Фучиком, стоявший с ним плечом к плечу в забастовочных пикетах, писавший маленькие хлесткие заметки из рабочей жизни на страницах «Руде право».
Каня предоставил мне самому выбрать маршрут для прогулки по Праге. Я раскрыл путеводитель, развернул приложенную к нему карту. Какое обилие исторических мест!
Путеводитель предлагает вашему вниманию самые разнообразные маршруты прогулок, дающие возможность увидеть прелестный облик города на Влтаве.
«Выберите любое время года: то время, когда жаркая летняя ночь зажигает тысячи звезд над верхушками пражских башен, мимолетное веяние весны, когда на склонах пражских холмов расцветают тысячи деревьев, или тот миг, когда белоснежный покров зимы ложится на черепичные крыши дворцов, и каждый раз вы находите что-то новое в удивительном расположении улиц, площадей и садов».
Каня, насмешливо прищурив свои живые, быстрые глаза, терпеливо дожидается, когда я выберу какой-нибудь из маршрутов, указанных в путеводителе. И он очень удивился, когда я неожиданно сказал:
— Пойдем, Каня, на ЧКД!
И еще больше он удивился и обрадовался, узнав, что на заводе ЧКД в свое время побывал Владимир Маяковский. Я предложил:
— Последуем за поэтом тем путем, которым он ходил в двадцатых годах нашего столетия.
В своем очерке-репортаже «Немного о чехе» Маяковский пишет:
«В Праге я пошел на один из огромнейших заводов в Средней Европе — акционерное общество чешско-моравска — «Кольбен». Это две группы заводов — электрические и механические».
Вот и мы с Каней пошли по этот ля под — теперь он называется ЧКД. Пошли маршрутом Маяковского. Сам Каня давно и крепко связан с этим крупнейшим чехословацким заводом: здесь он работал за станком, на этом заводе у него много друзей, в чем я вскоре убедился.
Каня невысокого роста, сутулый, голос у него хриплый, насмешливый, глаза живые, «стреляющие». То, что Маяковский в свое время был на ЧКД, очень разволновало старого репортера.
Каня из той плеяды писателей-газетчиков, которые были близки к Юлиусу Фучику. В один прекрасный день Фучик вызвал Каню в редакцию и сказал ему:
— Собирайся, Вашек, в дорогу.
— Далеко? — спросил Каня, полагая, что речь пойдет о Кладно или Остраве.
Фучик засмеялся:
— В Советскую Россию, вот куда ты поедешь. На Международный конгресс пролетарских писателей.
Каня замотал головою: он не считает себя писателем, он шлифовщик, он рабкор, он репортер. «И ты, Фучик, это прекрасно знаешь…» Но Фучик продолжал настаивать: поезжай, чудак, ты увидишь такую страну, что ты из разряда пролетарских писателей-репортеров перейдешь в разряд поэтов! И на редакционный стол поверх гранок Фучик положил карту Советской России.
Вацлав Каня поехал в Советскую Россию, был делегатом конгресса, совершил поездку по Украине, увидел великую стройку того времени — Днепрострой.
Все это я услышал, шагая с седым репортером по улицам Праги.
«Мотивы наших прогулок разнообразны. Мы напомним вам о простых и знаменитых людях, прошедших через его стены, иногда последуем за ними тем путем, которым ходили они сто или шестьсот лет тому назад».
Мы пришли на завод, и Каня повел меня в литейный цех, над которым, как это выяснилось, он вот уже столько лет шефствует.
Маленькая фигурка Вацлава Кани потонула в кольце окруживших его рабочих.
Они и ко мне отнеслись с теплым уважением («Соудруг нз СССР», — сказал Каня, знакомя меня с рабочими.) И так как я пришел с Вацлавом Каней, то они, естественно, и меня приняли в круг своих забот.
Я сразу же почувствовал, что в бригаде очень любят этого маленького, с глазами, полными веселой иронии, седого писателя.
Мы попали, как говорится, в горячий час — шло собрание бригады, посвященное улучшению условий труда. И как только рабочие увидели своего старого друга, так мгновенно же взяли его в работу.
Каню стали укорять, почему он так долго не приходил: накопились новые вопросы к нему, есть дела, которые требуют неотложного вмешательства…
Каня спросил, какие это дела, и нас сразу же повели в тот угол цеха, где работают обрубщики. Один из рабочих, Иржи Чех, показал нам свои руки. Смотрите, мол, товарищи газетчики, какие у нас ладони — в буграх от мозолей! Пощупайте эти жесткие ладони…
По сравнению с Каней Иржи казался мне великаном; у него были седые виски, крутой лоб, выпуклая грудь. Он-то и наступал на Каню, требуя, чтобы Вашек помог пробить вопросы, связанные с улучшением условий труда. Кто-то сунул седому репортеру в руки пневматический молоток, потом этот же молоток перешел ко мне.