— Где твое перо, Вашек? — спрашивали рабочие.
Они прямо говорили ему:
— Здесь требуется острое перо, Каня. Надо растолкать бюрократов, надо заставить администрацию подумать об улучшении условий труда. Молотки у нас тяжеловесные, рукам трудно их держать.
Все это происходило в быстром темпе, с той чешской веселой серьезностью, которая заставляла меня подумать: эти рабочие своего добьются! И Каня им, конечно, поможет.
Потом мы пошли смотреть выставку «Живопись — в цех!».
Выставку организовал Иржи: он, правда, отнекивался и говорил, что это затея Вашека Кани. На стене, в самом светлом уголке цеха, висели под стеклом репродукции картин Пикассо, Гогена, Ван-Гога.
К вечеру мы вышли всей гурьбой на заводской двор.
Вацлав Каня сказал товарищам, что здесь, может быть на этом самом месте, в двадцать седьмом году советский поэт Владимир Маяковский встретился с рабочими старого «Кольбена». Очерк Маяковского занимал что-то около трех страниц печатного текста. Я прочитал его вслух. Каня помогал мне переводить. Все слушали с большим вниманием. Особенно заинтересовало литейщиков такое место в очерке: Маяковский беседует с рабочими, которые обедают прямо во дворе, так как заводской столовой у них нет.
— Всегда у вас такая идиллия? — спросил Маяковский.
Кто-то из администрации услужливо ответил поэту:
— Да, у нас тихо, — коммунистов на завод не принимаем.
— А если окажется? — задал вопрос Маяковский.
Представитель администрации с усмешкой ответил:
— Надолго не окажется…
Старые хозяева с «Кольбена», наверное, думали, что чешский рабочий очень далек от политики, знает одно — «дует пивечко из добрых кружечек». Но именно здесь коммунисты имели крепкие связи с рабочими.
Вот стоит рядом с Каней Иржи. Он был комсомольцем, когда в Прагу пришли немцы. Он вошел в молодежную подпольную организацию, Иржи ведал типографской техникой, доставал стеклограф, краски, бумагу, помогал печатать и распространять «малечке» (маленькую) «Руде право». Немцы схватили его и угнали в концлагерь. Вот почему этот молодой литейщик-обрубщик стал седеть раньше времени.
Мы попрощались с Иржи и его товарищами и пошли к проходным воротам. У самых ворот я задержался: мне доставляло удовольствие вглядываться в лица рабочих, направлявшихся домой.
— Что ты смотришь? Что ищешь? — спросил Вацлав Каня.
— Ищу Маяковского, — сказал я.
1962
К ПОРТРЕТУ ЛЕНИНА
Меня восхищала ярко выраженная в нем воля к жизни и активная ненависть к мерзости ее, я любовался тем азартом юности, каким он насыщал все, что делал.
Посоветоваться с Лениным… Советские люди, поколение за поколением, мы обращаемся к Ленину, советуемся с ним. Ленина нельзя читать равнодушно-бесстрастно, заучивать, как иной раз заучивают учебник, пробегая глазами строки страниц. Он весь в жизни — каждой страницей, каждой мыслью своею, пронизанной историей.
«Азарт юности»! Этими прекрасными словами Горький с удивительной точностью определил характер деяний великого Человека. Азарт юности живет во всех замыслах и работах Ленина. В простом и великом. Идет ли он по опытному полю совхоза, где осенью двадцать первого года впервые испытывается электроплуг, беседует ли с рабочими, которые ранней весной девятнадцатого года сделали первый почин — добровольно и дружно вышли на Коммунистический субботник в депо Москва-Сортировочная, смотрит ли вместе с Горьким в Кремле документальный фильм о гидроторфе, искренне радуясь крупнейшему техническому изобретению, помогая потом внедрять его в жизнь, едет ли в Кашино на открытие крохотной электростанции, осветившей своим «неестественным светом» глухую русскую деревню, — во всех этих больших и «малых» делах видна неукротимая энергия Ленина, жажда строить новый мир во имя человека, во имя коммунизма.
Должно быть, оттого, что я долгие годы работал в газете, я испытываю особое чувство волнения и признательности к газетному листу — этому хрупкому, высветленному временем дневнику Революции, в который день за днем записывалась сама действительность с ее невиданными трудностями, горением и неустанной борьбой.
Читая Ленина, встречаясь с современниками Ильича, я стремился в меру своих сил вобрать в страницы документального повествования «воздух истории», приблизить к нам деяния великой начальной эпохи строительства новой жизни.