Ленин засмеялся и спросил, а кто, собственно, такой «Сикритыч».
Борзов пояснил:
— Бывший хозяин. Балин ему фамилия. У него папеньку звали Ассигкрит. Ну, мы сыночка и окрестили «Сикритыч».
— А без «Сикритыча» можно работать? А? Как вы думаете, товарищ Борзов?
— Ответственно говорю: можно!
Заинтересовался Ленин и стал подробно расспрашивать делегата, где она находится, эта самая Южа, что́ раньше в Юже выделывали, как родилась у народа идея национализировать фабрику. Каковы же действия новых правителей Южи, учатся ли они самостоятельно управлять фабрикой?
Борзов шагнул к карте, занимавшей полстены, — сейчас он покажет Ильичу и Южу, и озеро, и лес у самой фабрики… Но на карте России, расцвеченной карандашными пометками, Южи не было.
— Глухим лесом замкнута Южа, — сказал, улыбаясь, Борзов. — Живем, можно сказать, в стороне, а все — на людях!
Живет в народе такое желание: не дать Юже остановиться… Несколько комплектов ткацких станков продолжает работать. Ходили рабочие, женщины и с ними дети на Медведкино, в леса, на заготовку топлива, на лямках выносили деревья к дороге, а оттуда грузили на сани и отправляли на фабрику. Пусть бьется в Юже жизнь!
Делегат видел, что Ленина радуют эти первые, весьма и весьма скромные практические успехи одной фабрики.
Владимир Ильич перегнулся через стол, спросил:
— Когда у вас особенно хорошо на Юже — весною, летом, осенью?
— Во все времена года, — горячо ответил Борзов. — У нас под Южей река, озера и богатейшие леса…
Заулыбался Ильич.
— Ах, как хорошо было бы махнуть в эту Южу, посмотреть ее озера… Только вот, — откинулся он в кресле, — работа, видите ли, такая, нельзя и нельзя…
Борзов понимающе сказал: очередная-де задача?..
— Да, совершенно верно, — быстро ответил Ленин, — очередная задача. Поход в деревню за хлебом.
Тревожно думалось делегату: можно ли просить сейчас хлеба у Ленина? Да и где его взять, этот хлеб!..
В мае восемнадцатого Ленин писал:
«Именем Советской Социалистической Республики требую немедленной помощи Петрограду».
Борзов был тогда в Вязниках в Совдепе, когда из губернии пришла телеграмма Ленина о помощи Петрограду.
— И что же? — спросил Ильич. — Помогли?
Борзов ответил, что в Вязниках и Юже решили часть своих пайков отправить питерским рабочим. И отправили!
Владимир Ильич движением руки остановил его и попросил рассказать ему более подробно, как это было сделано, что говорили в народе.
Борзов стал рассказывать. Прочитали коммунистам телеграмму, и двинулись агитаторы по фабрикам, по деревням собирать хлеб рабочим Питера. «Именем Советской Социалистической Республики…» Пусть хоть немного, но главное — помочь немедленно.
Владимир Ильич слушал Борзова с явным интересом и как-то сразу повеселел, точно Борзов рассказывал ему бог весть какие чудесные вещи.
Смотрел Ильич на делегата, потом, встрепенувшись, тихо произнес:
— Вот видите, отдали, говорите, часть пайков… Это прекрасно, товарищ Борзов! Прекрасно!
Да, тяжелой была весна восемнадцатого; тогда, правда, удалось помочь Петрограду. Но прошло лето, и вот снова зима, и снова трудности… Спрашивается: кто теперь выручит Петроград, Москву и маленькую Южу, которую и на карте не сыщешь?..
Владимир Ильич придвинул к себе листок бумаги и карандашом стал набрасывать цифры, собирать их, точно это войско, которое нужно было выстроить и повести в бой. Колонки цифр Ильич обвел тремя тонкими чертами — получился треугольник.
Да, запасы хлеба весьма ограниченные — только-только чтобы не умереть с голоду.
— А нам умирать никак нельзя — только начали жить!
И вот что казалось удивительным делегату из Южи: человек, который стоял сейчас у карты России, этот невысокий, плотный человек, говорил с ним, с рабочим, так, как будто считал своим долгом обязательно сказать ему всю правду и в самой правде искать опору в борьбе.
А между тем в том, что Владимир Ильич говорил, не было как будто ничего утешительного. Хлеба в обрез. За тяжелой зимой не менее тяжелая весна… А запасов почти никаких. Ни-че-го-шень-ки!
— Всем трудно, в том числе и Юже. Но что поделаешь, дорогой товарищ, жизнь, как вы видите, весьма и весьма трудная для всех, да и не скоро, — Ленин положил ладонь на карту, — не скоро станет легче. Но — станет!