Пришел Степан Андреич и вместе с комиссаром Бураковым и слесарем Андреем Усачевым подобрал паровозы для холодного ремонта. «Кукушка» пригнала паровозы — «ижицу», «чеенку» и «овечку», как их называли тогда в депо. Коммунисты разделились на две бригады. Одной командовал Иван Ефимович, а другой — Андрей Иванович Усачев.
Во всем депо горел один керосинокалильный фонарь, а в мастерских пятилинейные лампы коптили. На канавах работали при свете факелов. Ветер проникал в щели и в раскрытые двери, от холода стыли руки. В разных концах депо развели костры.
Яков Кондратьев работал в бригаде Буракова: нужно было промыть котлы, осмотреть поршни, золотники, отремонтировать арматуру. Долго возился Кондратьев с упряжной рессорой на тендере, долго выколачивал шкворень рессоры. Заржавел шкворень, не поддается, надо бы керосинчику, а где его сейчас взять… На помощь пришел Андрей Каракчеев, молодой, высокий — экая колокольня! Отодвинул Каракчеев плечом Якова Кондратьева.
— Видно, рессора тебя не боится, знает, что силенки у Якова маловато…
Поднял кувалду и с четвертого удара выбил шкворень.
Облепил народ паровозы, возится на канавах и песни для бодрости распевает. Михаил Кабанов, парень верткий, плясун и песенник, чтобы согреться, приплясывал у огня. Любимой его песней была «Варшавянка». Поднимет кудрявую голову — огонь от костра освещает его стройную, крепкую фигуру — и жарким тенорком затянет:
И на всех канавах, где работали коммунисты, по всему депо дружной артелью подхватывали:
Никогда еще труд не был таким веселым, радостным, никогда работа так в руках не спорилась, как в эту весеннюю ночь. Казалось, что в паровозах, которые надо дать под воинские эшелоны, — судьба всей революции!
За полночь деповский кочегар напустил воду в котел паровоза, растопил его. Комиссар предложил своей бригаде отдохнуть, пока пар в котле будет подниматься. Он попросил Кабанову:
— Поди-ка, Ксюша, согрей нам кипяточку…
В вагоне партячейки был самовар. Ксюша согрела его и собрала на общий стол у кого что было. А припасы в те времена были скудные — хлеб пополам со жмыхом и десяток-другой вареных картошек.
За живой беседой с кружкой горячего кипяточка время-то незаметно шло. Едва забрезжил рассвет, как за окном вагона ясно-ясно послышался тонкий, заливистый гудок паровоза из депо. Это машинист Бабкин Иван Пименович дал знать о себе: пар поднят, открывай ворота!
Коммунисты разом вскочили с мест. Все побежали в депо. Бабкин открыл сифон, усилил тягу, дал свисток и, когда распахнули ворота, вывел паровоз на поворотный круг.
— Гляди! — закричал Михаил Кабанов. — Гляди, парует, везет!
Паровоз сошел с круга на выходящий путь с громким шипением, обдавая рельсы мощной струей пара. Подошел паровоз к вагонам, толкнул передний и залился длинным-предлинным гудком, оглашая апрельское утро таким радостным криком, что из теплушек повыскакивали проснувшиеся бойцы.
Аксинья поднялась по лесенке на «чеенку», зарядила песочницу сухим песком для дальней дороги. Кочегару дала наказ: песку, мол, вовремя подсыпай — и хорошо и ладно будет…
Собрался народ у фыркающего паровоза. И такая радость охватила комиссара депо, радость и гордость за сделанное, что он невольно скинул шапку.
Коммунисты и сочувствующие сгрудились у паровоза и запели вслед за комиссаром «Интернационал», сперва негромко, осипшими от волнения голосами, потом все дружней и дружней.
И машинист Бабкин, и кочегары на паровозе, и бойцы у теплушек — все запели.
Бураков обратился к бойцам с короткой речью:
— Стойте крепко, стойте дружно! Смело вперед, на Колчака!
И эти же слова: «Смело вперед, на Колчака!» — написали мелом на теплушках.
Иван Пименович высунулся из окошка паровоза и спросил комиссара:
— Можно трогаться?
Потом дал свисток, и эшелон с рабочими-добровольцами и моряками двинулся на восток…
Вспоминая это утро весеннее, этот миг, когда тронулся эшелон с бойцами, Аксинья Кабанова рассказывает мне:
— Стою на платформе, а мимо проносятся теплушки, и бойцы кричат: «Прощай, Ксюша! Скажи, куда приветы посылать…» А я смеюсь и плачу, глядя на них, дорогих, бесстрашных. «На депо, милые, отвечаю, на депо, славные мои…»