А толпа вокруг все росла. И беседа с Лениным все продолжалась. И каждый выкладывал Ленину свое, заветное.
Вот Ленин, вскинув голову, огляделся, — а вокруг живым кольцом народ. Вот так, во главе с Лениным, все и тронулись на митинг. Владимир Ильич шел, обхватив за плечи мальчика.
Таким навсегда остался жить в душе художника-ткача великий Ленин, смело ведущий партию по широким путям революции.
Вот он, наш Ильич, забившись где-то в уголок, ведет беседу с рабочими «Трехгорки», расспрашивая их о том, как прошел субботник, как они думают поднимать свою фабрику, как они распределяют хлеб и уголь, есть ли у народа заботливое отношение к каждому пуду угля и к каждому пуду хлеба, есть ли товарищеская дисциплина и в чем она выражается. И, кажется, слышится ленинское: «Эту элементарную, простейшую задачу организации решите, и мы победим».
Как много трогающего за душу, красоты в этом человеке, в котором русские рабочие, пролетариат всего мира видят себя, свою надежду, свое будущее!
Ах, если бы можно было на полотне живым сочетанием нитей создать портрет Ленина, окруженного народом, идущего с мальчиком в полосе широко льющегося солнечного света!
Тут бы схватить и зарисовать, уловить бы это присущее только Ильичу, свойственное только ему, особенное, горячее выражение глаз.
Радостное, живое пробивалось у Ильича во всем, даже в том, как он стоял, чуть выдвинув одно плечо и сунув руку в карман. Таким он запомнился художнику-ткачу: живой, открытый, в гуще народной жизни.
Все это вспыхнуло в душе старого художника; и когда он вплотную засел за работу, положив перед собою лист картона, он каждый раз в минуты усталости вызывал в своем воображении светлый образ живого Ильича.
Давно уже нет на свете художника-ткача, остался только «патрон», по которому он работал над портретом Ленина. Но от поколения к поколению в памяти ткачей передаются живые черты Ильича, выступавшего в грозные годы революции перед рабочими Прохоровской мануфактуры.
…Я возвращался поздней зимней ночью с Пресни, сквозь снежную пелену мягко светились окна фабричных корпусов. И не знаю, то ли оттого, что в эти дни много думалось о Ленине, то ли от рассказов старых рабочих, видевших его, в памяти моей вдруг ожило одно письмо, написанное Владимиром Ильичем за год до великих Октябрьских боев, — письмо, поразительное по острой тяге и любви к родной земле. Какой прекрасной виделась ему Россия!
Москва. Трехгорная мануфактура
1955
КРАСНЫЙ СВЕТ
Китайская пословица гласит:
«Пьешь воду — помни об источнике».
Эту меткую, рожденную народной мудростью пословицу я услышал в Пекине, на вечере памяти Лу Синя.
Живой, глубокий интерес представляют для нас творения Лу Синя, сурового, страстного мастера, сердце которого откликалось на самые существенные события в жизни Китая. Я очень люблю его художественную публицистику, в которой отражается время Лу Синя, сила вторжения писателя в жизнь.
Во имя чего творит художник? Лу Синь однажды задал себе этот вопрос: «Почему же я взялся за кисть?»
И ответил: его вдохновило сочувствие к энтузиастам-борцам.
«Если бы взволновать читателя! Тогда бы мы не были рабами».
Лу Синь выработал свой стиль, свою форму художественной публицистики, предельно сжатой, лаконичной, то гневной, то облитой горечью, то пронизанной великой грустью. Он так и называл свои заметки, эти короткие, разящие строки: «Цзавэнь» и «Цзагань» — «Смесь» и «Впечатления».
Разумеется, Лу Синь прекрасно понимал силу и значение того оружия, которое он оттачивал и совершенствовал год за годом. Художник определил их атакующее направление: в веселье — звонко смеяться, от боли — громко кричать, в гневе — отчаянно драться.
…И вот мы в Шанхае, в доме Лу Синя; здесь все сохранилось в том виде, как было при жизни писателя. И цветы, любимые художником осенние цветы, стоят в высоких вазах.
На втором этаже кабинет Лу Синя; у широкого окна с цветными стеклами — его рабочий стол. На столе пепельница, спички и кисть Лу Синя, старая шаосинская кисть, которая имела свой символ: «На золото не меняется». И всегда перед глазами — небольшой глобус с выцветшими от времени названиями континентов и созданная искусной рукой резчика по дереву голова Горького.
У Лу Синя, говорят, было суровое лицо. Но те, кто хорошо и близко знал его, рассказывали мне, что у писателя было щедрое сердце — доброе, нежное, открытое всему прекрасному на свете и ненавидевшее все зло, мешающее людям жить. Лу Синь был худой, небольшого роста, с черными густыми волосами и бровями, одетый в простой длинный халат; его волосы чуть дыбились, с годами складки у рта становились все более резкими и взгляд — суровым. Кажется, больше всего друзьям Лу Синя запомнились его глаза. Сам Лу Синь советовал молодым писателям: