И вот три с половиной года спустя глуховцы снаряжали новую делегацию к Ленину. Как сказал прядильщик Герасим Козлов, отчитаться перед нашим дорогим товарищем, что нами сделано, взглянуть на него и пожелать скорейшего выздоровления.
Тут же, на собрании, составили письмо Ленину. Фабричный художник Федор Петрович Кузнецов взял черновик письма и обязался за ночь написать его красками на плотном листе бумаги.
В делегаты выбрали ватерщицу Пелагею Холодову, сновальщицу Клавдию Гусеву, молотобойца Дмитрия Кузнецова и прядильщика Герасима Козлова. Народ достойный, всей «Глуховкой» уважаемый.
Собрание уже подходило к завершению — делегатов выбрали, письмо составили, — вдруг встал Кузнецов, не художник, а молотобоец, и попросил слова.
— Если дело — говори, — сказал председатель.
Молотобоец был человек в годах, высокий, с окладистой бородой. Он сказал:
— Постойте-ка, товарищи, что же получается: поедем, значит, с пустыми руками к товарищу Ленину?
— А письмо?
— Письмо письмом… Это — хорошо. Но нужно что-нибудь душевное… Ведь к Ленину едем!
— Подарок?
— Вот-вот! — отозвался молотобоец.
И закипели страсти на собрании: что повезти Ильичу? Были и такие предложения — русскую рубашку-косоворотку или костюм. Но знали, что не любит этого Ильич, не по сердцу ему такие подарки.
А молотобоец знай свое: «Эх, народ, неужто ничего не придумаем?..»
Имели глуховцы при фабрике сад и оранжерею. Начиналась посадка саженцев под осень. Пошептавшись с фабричным садовником, прядильщик Герасим подал такую мысль: попробуем развести для Ленина вишневый сад… Сказал он об этом негромко, будто в раздумье.
Председатель поставил вопрос на обсуждение. Были такие, что сперва засомневались: живет Ленин в Горках, там, говорят, обширный парк, что́ ему наши вишенки. Взяла слово Пелагея Холодова и размечталась:
— Хорошо бы под окнами… Глянет Ильич на вишню — и «Глуховку» нашу вспомнит. Одобряй, народ!
Подумали — и пришли к единодушному решению: а ведь и впрямь хорошо повезти такой подарок Ленину! Вишня, когда она весной в цвету, глаз радует…
Клавдия Гусева работала в ночной смене. Пелагея пришла к ней в цех и сказала:
— Ты, Клавдия, потеплее оденься, шаль возьми, завтра поедем за Москву, к Ленину.
Вся фабрика любила женделегатку Пелагею Холодову, тонкую, светловолосую, решительную. Сновальщица Клавдия была помоложе — живая, веселая, чернявая.
Наутро все подготовили, обернули в рогожи молодые вишни, погрузили в машину и сами забрались в кузов. Ехали и песни пели.
В Горки приехали к вечеру. Встретили делегатов Мария Ильинична и Надежда Константиновна.
Герасим Козлов спросил о самочувствии Владимира Ильича, позволит ли ему здоровье свидеться с рабочими. Мария Ильинична посоветовалась с Надеждой Константиновной и сказала, что Ленин, разумеется, будет очень рад этой встрече. Но тут же тихо добавила:
— Прошу вас помнить — его нельзя утомлять.
Кто-то спускался по лестнице.
Мария Ильинична сразу же узнала шаги Ильича и, подняв голову, улыбаясь, сказала:
— Володя, а к тебе гости пришли…
Владимир Ильич перегнулся через перила и весело закивал головой. Он спустился вниз и сразу же направился к делегатам, которые окружили его живым кольцом. Ленин снял левой, здоровой рукой кепку, переложил ее в правую и, здороваясь с каждым делегатом, крепко пожимал ему руку левой рукой.
Чувство радости выражалось в его глазах, — он с такой любовью оглядывал делегатов, что каждому хотелось сказать ему что-то хорошее.
Кузнецов спросил Ленина, помнит ли он глуховцев. Они были в Совнаркоме 1 марта двадцатого года…
Ленин на миг задумался, потом, видимо что-то вспомнив, кивнул головою. По глазам Ленина молотобоец понял, что Ленин помнит ту встречу. «Хлеб!»
— Вот-вот! — воскликнул Кузнецов. — Хлеб! По делам продовольствия наши ходили тогда в Кремль…
Лучи морщинок сбежались у глаз Ильича, весело заиграли.
Тут выступил вперед прядильщик Герасим Козлов, худощавый человек, бойкий, живой, быстроглазый. А в Горках он разволновался. Ему поручено было народом читать письмо Ленину.
Владимир Ильич стоял между Пелагеей Холодовой и Клавдией Гусевой. Герасим Козлов окрепшим голосом начал:
— «Дорогой товарищ!
Ты, имя которого как знамя, как путеводная звезда с любовью хранится в сердце не только каждого члена РКП(б), не только члена РКСМ, но и каждого рабочего и крестьянина. Ты нужен нам во дни труда…»