Ленин, засмеявшись, положил ладонь на лист бумаги, который держал глуховский прядильщик.
— Одним словом, — сказал Герасим Козлов, — понимать, товарищ Ленин, надо так: всеобщий душевный горячий привет…
Когда Владимир Ильич услышал от делегатов, что они по поручению рабочих привезли ему подарок, то нахмурился.
— Вишни, — быстро сказал Герасим Козлов. — Нашу вишню посадим в Горках. Должна приняться!
И тут Владимир Ильич сразу повеселел.
Он поблагодарил за подарок. Ему хотелось сейчас, не теряя времени, наметить, где посадить вишню. И самое главное — надо принять товарищей с «Глуховки», они, наверное, устали с дороги.
Делегаты боялись утомить Ильича и стали прощаться. Ленин с каждым расцеловался. Молотобоец Кузнецов, большой, с окладистой бородой, шагнул к Ленину и прильнул к нему. И вот так они несколько минут молча стояли, обняв друг друга.
— Кузнецов, — позвала Пелагея. — Кузнецов!
Но Ленин сам не отпускал старого рабочего.
— Я рабочий-кузнец… — Дмитрий Кузнецов тихо, сдерживая свой гулкий голос, говорил: — Оружием мы добили врага, трудом мы добудем счастье… Знай, товарищ Ленин, мы скуем все намеченное тобою… Выздоравливай, любезный наш товарищ…
Простились делегаты с Лениным. Владимир Ильич стоял, прижав к груди письмо глуховских рабочих.
Мария Ильинична повела делегатов в столовую. В одной из комнат рабочие увидели школьную доску. Ленин, сказал им, тренирует руку свою, мелом на доске пишет.
В просторной столовой, в углу стоял сноп ржи, а в кувшине — букет полевых цветов и осенних листьев.
— Отведайте наших грибов, — ласково предложила Мария Ильинична. — Это Ильич собирал…
Перекусили, выпили чаю и допоздна беседовали об Ильиче, о «Глуховке», о делах в нашей стране. У Марии Ильиничны была своя забота, она подсела к Пелагее Холодовой и к Клавдии Гусевой, подробно расспрашивая их о фабричной жизни, о быте рабочих, и взяла с них слово, что они будут обо всем нужном и важном писать в «Правду».
Вошла Надежда Константиновна. Пелагея Холодова спросила ее: как Ильич, не утомили ли мы его своими разговорами?
— От встреч с рабочими, — сказала Надежда Константиновна, — ему всегда делается лучше…
И шепотом сказала, что Владимир Ильич положил возле себя на столике глуховское письмо, потом попросил ее, Надежду Константиновну, прочесть ему вслух. Слушал задумавшись, улыбаясь…
До поздней ночи проговорили с Надеждой Константиновной. Она все рассказывала об Ильиче. Примерно с июля он стал лучше себя чувствовать.
Надежда Константиновна помолчала, затем — опять об Ильиче. Любит Владимир Ильич спать с открытыми окнами. И в Москве, в Кремле, также, Проснется утром — и сразу к окну. Смотрит на шагающих по двору кремлевских курсантов, слушает, как они поют: «И, как один, умрем за власть Советов…»
Все разошлись по комнатам, улеглись спать. Пелагее Холодовой не хотелось спать, она долго вполголоса говорила с молодой женщиной, которая помогала Надежде Константиновне и Марии Ильиничне вести домашнее хозяйство.
Около года она живет в Горках, в семье Ленина. До этого работала в Москве, на золотошвейной фабрике. В марте заведующая мастерской и говорит ей: «Хотим тебя командировать в Горки помогать по дому у Владимира Ильича».
«Я говорю, что и готовить-то ничего не умею, разве что простое…»
А заведующая успокаивает: «Ты не бойся, люди они простые, надо им помочь, особенно Владимиру Ильичу».
Приехала в Горки, и как-то сразу, с первого дня, приросла к семье Ульяновых.
— Семья дружная, все здесь попросту, так что легко себя чувствуешь… А уж Владимир Ильич — что и говорить… Я его застала уже больного… Увидит, всегда сам первый поклонится, приветливо так улыбнется. А если киносеансы устраивают, так всегда меня зовет, знает, что я их очень люблю. Внимательный человек… К Надежде Константиновне из города, из Политпросвета, на заседания народ приезжает. Так он спустится сверху, чтобы послушать товарищей. А уж если Надежда Константиновна или Мария Ильинична отдыхают, так он на цыпочках ходит мимо их комнат, чтобы не разбудить. Летом по грибы ходил. Как утро — встанет и просит у меня корзиночку… Он всегда высматривает под кустами — нет ли грибов, и если увидит, от всей души радуется. И цветы любит, только не садовые, а полевые. На садовые смотреть не хочет, рукой только махнет, когда покажешь ему. Когда ему чуть похуже, мы все ходим с опущенными головами, всем грустно делается. А когда Владимир Ильич лучше себя чувствует, так сразу все веселеют. Ну, думаем, выходили! Так и живем — то в огорчении, то в радости и в надежде…