Прошла ночь в Горках. На рассвете встала Пелагея, накинула платок и вышла из дому в парк, посмотреть на сложенные у вырытых ямок глуховские вишни. Оттуда по росе — на главную аллею.
Все думалось: «Вдруг увижу его…» С главной аллеи Пелагея свернула на боковую просеку, кажется, она именуется Косой аллеей. Дорожка вывела ее на полянку, там рос высокий старый дуб с раскидистой кроной, а у подножия дуба скамейка зеленая стояла.
Среди деревьев мелькнула фигура человека. Это шел Ильич. Он был в накинутом на плечи пальто. Позже Пелагея рассказывала: «Эх, тут бы и заговорить с ним, да робость взяла».
Где-то в кустах возилась птица. Владимир Ильич вскинул голову, точно прислушиваясь к свисту пичужки. Пальто сползло на одно плечо.
Навсегда запомнилось глуховской работнице это росистое утро, Косая аллея и низкая скамейка под высоким, залитым зеленым светом старым дубом и дорогой всему миру человек, который стоял вот здесь, вскинув голову, с веселым любопытством слушая пение пичужки, затерявшейся в кустах…
Отчитались глуховцы в своей поездке перед всем фабричным народом, рассказали о встрече с Лениным на сменных собраниях. Каждому хотелось услышать рассказ делегатов о поездке в Горки, к Ленину. Но, может быть, больше других хотел услышать об Ильиче фабричный художник Федор Кузнецов. Это был тихий, скромный человек; на фабрике он работал маляром. Но главным его пристрастием в жизни было художество — лепка. Был он, собственно, художник-самоучка, нигде искусству скульптора не обучался, но отдавал этому делу все свободное время. На партийном комитете фабрики задумано было вылепить фигуру Ленина. Федора Петровича спросили: «Сумеешь?» Он по натуре был человек молчаливый, сдержанный, а тут твердо ответил:
— Создам!
Чаще других наведывался в его мастерскую молотобоец Дмитрий Кузнецов. Всем хотелось помочь фабричному скульптору, а молотобойцу Кузнецову особенно. Он, бывало, придет в мастерскую при клубе, долго молча смотрит, как скульптор возится с глиной, потом потихоньку разговорится, вспоминая все новые и новые подробности встречи с Лениным.
Федор Петрович все допытывался у молотобойца: расскажи да опиши, какой он, Владимир Ильич…
— Внешность простая, — отвечал молотобоец. — Не по́зистая. Да и весь он простой, человечный. Глаза у Ленина особые, одно слово — ильичевские, так и глядят в душу человека… Ничего, брат, не помню, что́ я говорил, что́ Клавдия, что́ Пелагея. А вот его — вижу! Задумаюсь на работе или в рощу пойду, вспомню его и — веришь — сразу увижу… Он, товарищ наш, привык кипеть в работе. А тут — терпи!
Молотобойцу иной раз начинало казаться, что это сам Ильич сказал ему, Дмитрию Кузнецову: «Начали, товарищи, ковать, глядите не остывайте».
Скульптор Кузнецов с руками, вымазанными в глине, слушал рассказ молотобойца и жадно и пытливо вглядывался в старого рабочего.
А молотобоец говорил:
— Дружнее надо жить, товарищи! Вот его идея!
И снова, в который раз, показывал, как Ленин поначалу прихмурился, когда Герасим сказал, что привезли ему подарок, а услышав: «Вишню разведем!» — просветлел и радостно закивал головой.
Приходил в мастерскую Петухов, старый коммунист с дооктябрьским стажем. Владимира Ильича Петухов видел на VIII съезде Советов, потом на одной конференции. Он говорил скульптору:
— Создай Ильича в развороте плеч… Шагает Ильич! К труду зовет, к борьбе!
Поглядел Петухов на работу и тихо сказал:
— Подвигается, значит…
Скульптор понимал все несовершенство своей работы и, по правде говоря, робел перед тем большим делом, за которое взялся. Но оторваться уже не мог. Может быть, потом придут другие скульпторы, выразят образ Ленина в более совершенных формах — в бронзе, мраморе. А пока, говорил он себе, будем делать в глине.
Была у фабричных людей мечта воздвигнуть перед самой фабрикой скульптуру родного Ильича.
А по вечерам, как всегда, приходил старый молотобоец. Взглянет, как Федор Петрович работает, сядет в уголочек — и будто нет его.
— Ты, Федор Петрович, знай лепи, на меня не обращай внимания.
Скульптор так привык к его присутствию, что даже скучал, когда молотобоец иной день не заходил в мастерскую. Однажды Дмитрий Кузнецов принес «Искру». Газета была старая — девятьсот первого года. Там была статейка про «Глуховку», Иван Бабушкин ее писал.
— Ты оставь мне газету, — сказал Федор Петрович.
«Есть еще в России такие рабочие центры, куда прямые пути для социализма затруднены, где культурная жизнь искусственно и усиленно задавливается. Там рабочие живут безо всяких культурных потребностей, и для развлечения достаточна одна водка, продаваемая хозяином (теперь казенная монополька), да балалаечник-плясун из рабочих. Такие места напоминают стоячую воду в небольшом озере, где вода цветет и цвет садится на дно, образуя вязкую грязь, которая впитывает в себя все, что на нее попадет. К такой категории можно причислить и Глуховскую мануфактуру…