«Уж очень атмосфера была в этот час хорошая и утро бодрое, ясное… — писал он мне позже. — Я бродил по Москве допоздна, день был теплый — бабье лето, — и в небе можно было видеть серебряный, как будто неподвижный маленький сверкающий шар. Одно желание росло и ширилось во мне: скорей бы наступил наш день полета!»
Тридцатого января они полетели. Федосеенко, Васенко и Усыскин.
Илья подошел к гондоле, люк которой был открыт. Ноги его путались в длиннополом, широком пальто. Он стал подниматься по узкой лесенке и, прежде чем скрыться в люке, обернулся, на миг мелькнула его смущенная, взволнованная улыбка.
В гондоле уже находились Федосеенко и Васенко.
На земле протяжно крикнули:
— Отдай гайдропы!
Стратостат оторвался, пошел набирать высоту.
Стратонавты достигли невиданной высоты — 22 000 метров. Во время полета стратостат попал в мощное воздушное течение.
Ночью передали по радио, что стратостат, поднявшийся в воздух 30 января утром, пропал. Его ищут в разных концах страны, связь с ним прервана.
Я был в это время на Сталинградском тракторном, ночью позвонил в редакцию заводской газеты. Там сказали: стратостат ринулся вниз, гондола разбита, стратонавты погибли…
Густо падавшие крупные хлопья снега кружились в морозной ночи, мягко ложились на землю. Я машинально взглянул в небо — за густой пеленой снега не было видно звезд. Со мною шагал рядом комсомольский агитмасс кузнечного цеха. Он спросил:
— Сколько Илье было лет?
— Он молод. Вы ровесники.
Мы разговаривали негромко.
— Наш парень? — спросил агитмасс.
— Да!
— Что его потянуло в стратосферу?
— Он изучал космические лучи.
— Боевой парень, надо полагать, — пробормотал комсомольский агитмасс.
В облике Ильи не было ничего боевого. Невысокий, сутулый, веснушки на юном лице, сосредоточенный, внимательный взгляд черных глаз и смущенная, часто мелькавшая на губах улыбка.
Было однажды так: собрались студенты в кружок, толковали о многом, говорили об учебных делах, о любви, затем как-то неожиданно подошли к вопросу, который один из студентов так сформулировал: «Что я хочу взять в этой жизни?»
Илья встал, покраснел и сказал:
— Не так…
— Что — не так?
— Не так: «Что я хочу взять?» А — что я хочу дать? Сделать.
Кто-то засмеялся, он посмотрел своими внимательными глазами и сразу показался старше своих лет, но вдруг не выдержал и хорошо, по-мальчишески, улыбнулся.
Я так живо представил его себе вот таким — в синей куртке, со сбитым на лоб клоком волос.
Вспомнилось одно его письмо. Однажды я рассказал ему, как строили СТЗ. Как жили и работали комсомольцы в ту пору. Он писал мне после этого нашего разговора о людях первой пятилетки:
«Теперь, когда мне ясна моя дорога и я вижу ее — извилистую, с препятствиями, но настоящую дорогу, — я могу признаться в том, чем я одно время мучился. Теперь я могу об этом прямо говорить. У меня отец коммунист, брат коммунист, и я с детского возраста вошел в общественное движение. Обычный путь для моих сверстников, 1910 года рождения: из пионерского отряда в комсомол. Этот прямой и нетрудный путь прошел и я. Но ведь он легкий! Мне было тяжело сознавать, что за плечами у меня ничего нет, скажем, как у отца, у брата, наконец, у моих товарищей по учебе. Конечно, это не моя вина, таких, как я, уже много в нашей стране: в 1917 году мы были детьми. Но вот представь себе, со мной учились великовозрастные ребята из рабфаковцев, которые прошли большую школу: они знали кавалерийскую рубку, бессонные походные ночи, у многих из них еще сохранились следы от ран. Я же ничего этого не знал!.. Смешно сказать, но я даже жалел, почему я родился в 1910 году, а не раньше, как мои сотоварищи по институту. Позже все это — смешное, нелепое — прошло. Один из рабфаковцев высмеял меня; он говорил: «На твой век, Илюшка, еще хватит борьбы и пороха!»
Я иногда говорю себе: «Если меня когда-нибудь спросят: «Что ты делал в эпоху первой пятилетки?» — я отвечу: «Изучал космические лучи». Не правда ли, длинно и маловыразительно? Я пережил несколько горьких минут борьбы с самим собой. Знаю, я отлично знаю, что то, над чем я работаю, нужно моей стране, внешне эта работа не эффективная, скрупулезная, но когда-нибудь все это окупится. И все же… и все же стоит мне прочесть, как ребята одного со мной возраста клепают домну на Магнитке, или о том, что ребята из СТЗ на ветру, на резком ветру смолили крышу, — и я рвусь туда, на леса. Несколько дней я только и думал об этом: мысленно я с ними взбираюсь на леса, делаю все, что они делают. И я еще сильней берусь за работу, которая волнует меня своими безграничными просторами, так, что дух захватывает. Я тебе рассказывал однажды, что когда-то я увлекался живописью, мазней, как я говорил. «То ли это, чего я хочу?» — спрашивал я себя. Во мне было столько желаний, что я задыхался от представлявшихся мне возможностей. Кем только я не хотел быть? Художником, инженером, партийным работником, архитектором. Все зависит от меня, только от меня. Когда я из МВТУ перешел на физико-математический факультет, то здесь как-то незаметно открылось, что область чистой науки меня сильно привлекает…»