Спросишь у них:
«Будет завтра хорошая погода?» — Они, улыбаясь, отвечают: «Наверно, будет хорошая, наверно, будет плохая».
Я догадался спросить:
— Ну, а завтра на охоту поедешь?
— Ой, нет, на охоту нельзя!
С тех пор мы узнали, как у чукчи узнавать про погоду. Раз на охоту не едет, значит, погода будет плохая.
Дважды мы пытались «взять» хребет и дважды отступали. Первого апреля он был открыт с одной стороны, но едва мы подошли к нему, как снова попали в туман.
Пошли выше тумана.
По нашим расчетам, не дошли километров восьмидесяти до Ванкарема, но облака гонят нас обратно. Тяжелые облака навалились на хребет.
Нет, пройдя такое расстояние и находясь близко у цели, мы не имеем права рисковать машинами! Вернулись злые, сели около яранги, ругаем небо. Бензина в обрез.
Каманин спрашивает:
— Ну, как теперь — лететь в Анадырь или идти на бухту Провидения?
Я сказал, что нам отступления нет, нужно идти только вперед. Если с бензином плохо, то в крайнем случае долетим до определенного места, где можно одну машину оставить или из двух машин бензин перелить в одну, чтобы хоть одна долетела.
И мы увидели дым…
Решили лететь в бухту Провидения. Доходим до мыса Беринга. Что за черт! Опять туман, ветер в лоб. Кружим-кружим, но туман прижимает нас к земле, пришлось сесть.
Но вот горе — у одной машины нога сломана. Снова у меня портится настроение.
Итак, две машины — моя «синяя двойка» и каманинская — полетели в бухту Провидения, а оттуда, зарядившись горючим, мы вылетели в Уэлен. Пурга нас потрепала у бухты Лаврентия. Мы кружились там минут пятнадцать. Потом увидели синеватый отблеск, пошли на него, а когда пришли в Уэлен, там погода оказалась прекрасная, но нам сказали, что только час назад здесь была пурга.
— Вот мы как раз ее по дороге встретили. Она нам задала жару.
Вздохнули, но ненадолго: сюда вернулась пурга. Пурга была впереди, сзади, с боков, она шла по нашим следам. Три дня мы отсиживались в Уэлене, но мы уже не боялись пурги: все-таки самое трудное позади.
Седьмого апреля мы прилетели в Ванкарем. Теперь за работу! После полутора месяцев борьбы с пургой, туманом, горными хребтами встретили челюскинца Бабушкина, который умудрился прилететь из лагеря на своей заплатанной «шаврушке». Он нас познакомил с обстановкой, рассказал, как попасть в лагерь. Мы определили курс и поднялись в воздух. Очень скоро увидели дым, это было еще на расстоянии пятнадцати — двадцати километров от лагеря.
Пошли на дым.
Мы шли абсолютно точно, как будто летели над линией железной дороги или шоссе, то есть над ясными земными ориентирами.
А дым все ближе.
Я сделал несколько кругов над лагерем. Увидел вышку, увидел палатки. Впечатление было такое, словно люди живут на материке и занимаются своими делами.
Площадка для посадки — 400×200 метров. Но это еще ничего. Мешали ропаки. Они забили все подходы. Лед слепил глаза, очень трудно было рассчитать посадку. Я кружился над ропаками и все никак не решался садиться. Но на четвертый раз твердо решил, что сяду. Сел, но все же несколько не рассчитал, и если бы не успел развернуть машину, быть бы мне в ропаках. Когда увидел, что впереди площадки не хватит, то решился на такой трюк (имел уже на этот счет опыт): я сразу развернулся на одном месте, и так сильно, что машина пошла буквально в обратную сторону, завертелась волчком, и я спас ей лыжи. Но все же при посадке оторвалась серьга центроплана. Серьгу эту я потом связал тросом.
Итак, наш первый прилет на льдину состоялся седьмого апреля днем. К нам подошел Шмидт, поздоровался, приглядывается ко мне и говорит:
— Где-то я вас видел? Я ему напоминаю:
— На мысе Челюскине, ночью… Только я там был с бородой…
Шмидт приглашает:
— Идемте в лагерь, посмотрите, как мы живем.
— С удовольствием бы посмотрел, Отто Юльевич, но, к сожалению, я сейчас не могу. Работать надо. Обязательно надо полететь обратно. — Мне неловко отказать, обещаю: — Вот в следующий раз я непременно схожу посмотрю.
Стал я готовиться к обратному полету. Собственно говоря, кабина моей машины была у меня на одного пассажира — такая ее жилплощадь, но сюда можно было втиснуть и четверых. Все же на первый раз я не хотел брать больше трех человек, особенно меня смущали проклятые ропаки. Нужно было хорошо освоить аэродром.
Я подробно рассказал, как нужно сажать людей, подумал и заявил, что можно, пожалуй, еще посадить людей в парашютные ящики. Желающих полететь в ящиках не оказалось, Шмидт поглядел, заявляет: