Генералу было отрадно смотреть на вспышки огня, опоясывающие станицу: вот они бьют в центре, вот они сближаются… Ему было отрадно слушать гул битвы, его чуткое ухо различало крики бойцов, скрежет железа, свист пуль и мин. Аршинцев жадно смотрел на кипение боя, на бешеный бросок вперед людей и огня… Темп боя все учащался, учащался, подходя к тому кульминационному моменту, когда еще один дружный залп, еще один выстрел, еще один обжигающий душу, хриплый, дерзкий крик «ура» решат все. Не сводя глаз с горевшей станицы — это был верный признак того, что противник потерял уверенность в себе и, удирая, поджигает хаты, — генерал отрывисто крикнул:
— Дайте Ковалева!
Генерал не стал спрашивать командира полка, как развивается бой, какая обстановка, что назревает. Он сказал ему только два слова:
— Умело воюете!
В устах всегда сдержанного генерала это была наивысшая похвала. И по проволоке, и через посыльных пошло в батальоны — комдив велел передать: «Умело воюете, гвардейцы!» Интенсивный огонь противотанковых ружей и минометов, перекатывавшийся с левого фланга на правый и прижавший немцев к земле, внезапное появление наших автоматчиков в тылу у немцев, дерзкие броски гранатометчиков на окраинах, ракеты, полосовавшие небо, и генеральский возглас, облетевший цепи: «Умело воюете, гвардейцы!» — все это слилось в одну ударную силу, физически и морально подавившую врага.
В двадцать два часа станица была занята. На другой день генерал провел с командирами полков совещание накоротке. Он дал подробный анализ прошедших боев, сурово раскритиковал неумение отдельных командиров закреплять завоеванное; выявившуюся опасность распыления сил, он подчеркнул железную необходимость держать темп наступления высоким. Это была самая яркая, вдохновенная лекция, которую когда-либо читал бывший преподаватель общего курса тактики, молодой генерал, командир гвардейской дивизии.
— В ходе наступательных боев, — говорил генерал, — резче выявились командирские качества — умение видеть, чувствовать, предвидеть. Откуда сие? — спрашивал генерал.
Стекла хаты зазвенели от веселого, оглушительного хохота, когда он привел показания пленного немецкого унтер-офицера, испуганно сказавшего: «Рус стал другой».
— А другим «рус» стал оттого, — продолжал генерал, — что война и мучит, и учит. Теперь фашист как огня боится открытых флангов и психует при появлении наших автоматчиков. Мы воюем не только с оружием в руках, но с помощью идеи, мысли, замысла…
Поздно ночью в сопровождении ординарца генерал прошел на окраину села, к Ковалеву. Подполковник сидел на ящике в низкой хатке и тихонько перебирал клавиши аккордеона. Он задумался и не сразу заметил вошедшего генерала. Потом поспешно встал и, держа аккордеон в руках, глухо сказал:
— У меня убит комбат Егоров… Старый друг мой… Вместе учились, вместе на войну пошли…
Аршинцев пристально посмотрел на тоскующего Ковалева.
— Подполковник, — сказал он мягко, — гвардии подполковник… Есть работка — с размахом, с огоньком, с маневром!..
Ковалев поднял свою красивую курчавую голову. Глаза его загорелись.
Кубань, март 1943 г.
СЕМЬЯ СОРОКИНЫХ
Бывают такие явления и события в жизни людей, которые как-то разом, словно яркой молнией, освещают истинную силу народного духа. Может быть, к таким именно явлениям относятся события на хуторе Георгиевском — факты, связанные с жизнью одной русской семьи.
Залозный вошел в Гулькевичи вместе с передовыми частями Красной Армии. Еще слышались на окраине станицы глухие взрывы, густые клубы черного дыма застилали родное небо, рушились балки, огонь долизывал половицы, а по Красной улице шел, все убыстряя шаг, человек среднего роста в забрызганной грязью походной шинели бойца. Он был в своей старой, курчавого барашка кубанке. Здесь он был секретарем райкома, в этих местах он партизанил, и сюда он снова вернулся. Его тотчас узнали: «Господи, да ведь это он, Залозный…» И от хаты к хате пошло и пошло: «Прибыл Залозный, наш секретарь райкома…» Он постоял возле сожженного дома — здесь когда-то находился райком партии, — потом пошел дальше, но уже не один, а окруженный густой толпой народа. На главной площади станицы Залозный остановился. Он забрался на увязшую в грязи брошенную немцами повозку. Снял кубанку, вытер ею свою лысеющую голову и, поздоровавшись с народом, спросил тихо и мягко, как спрашивают близких и родных: