— К топору зовите народ!..
Высокий седой крестьянин, чуть согнутый в широких плечах, с лицом, изборожденным морщинами, и горькой складкой у рта, Сорокин был одержим одной лишь страстью: истребить оккупантов! Немцы пытались действовать посулами, они обещали каждому, кто выдаст Сорокина или его семью, десять тысяч рублей и тридцать десятин земли.
Каратели оцепили хату Сорокиных. Там была его дочь, девятнадцатилетняя Дуся Сорокина. Мать и сын успели скрыться у соседей. Дусю схватили и увезли в гестаповский дом пыток. Девушка была на вид хрупкой, но характер унаследовала отцовский, сорокинский. И она дала им это почувствовать. Десть, угрозы, обещания лучшей жизни, пытки — гестаповцы все пустили в ход, чтобы заставить девушку выдать отца. Она стояла лицом к стенке, забрызганной кровью. Руки ее были стянуты ремнем. От нее требовали «выдать этого Сорокина». Они не говорили «выдать отца», они говорили — «этого Сорокина», словно речь шла о чужом для нее человеке. Они рисовали ей облик «этого Сорокина»: он опутал своими сетями казаков, он вовлек их в партизаны, он нарушает спокойную жизнь германских войск, он разрушитель германского порядка. Такие люди должны быть уничтожены, вырваны с корнем. Она слушала их, и душа ее преисполнялась гордостью за отца: «Вот какие мы, Сорокины…»
Ей приказали повернуться лицом к ним, к гестаповцам. Она повернулась. Вероятно, они ожидали увидеть жалкую, изувеченную девушку, которая наконец все скажет. Она улыбалась затекшим глазом, и какая-то страшная черта упрямства сковала ее черные, опухшие губы. Это было фамильное, сорокинское. Ударом сапога палач свалил ее с ног. Она рухнула наземь. Ее били долго и нещадно. Измученное тело зашевелилось на каменном полу. Гестаповцам послышался ее хриплый шепот. Наконец-то она заговорила! Ее облили холодной водой, и над ней наклонился один из тех, кто пытал ее, — длинный, худой, с лицом хорька.
— Мы, Сорокины, живы, — шептала она, — мы, Сорокины…
Это еще больше озлобило жестоких палачей.
А Сорокин продолжал действовать: он устраивал фашистам засады на больших дорогах, он выволакивал их ночью, теплых и сонных, из хат, он убивал их. Русская семья бросала вызов оккупантам. Это их поразило и привело в слепое бешенство: откуда это железное упорство, это фанатическое спокойствие перед лицом смерти? Кто поддерживает эту семью, одну крестьянскую семью? Кто стоит за этой семьей?.. Теперь это был вопрос чести. Кто победит — германское командование с его пушками, танками, автоматами, с его гестапо и большим опытом насаждения «новых порядков» в оккупированных районах или русская семья?
В сумерках фашисты нагрянули на хутор Георгиевский, нагрянули с пушками, танкетками и автоматами. Они придали экзекуции характер военной операции. Оцепили хутор, согнали людей в одно место, Всех жителей хутора — триста шестьдесят человек. Старых и молодых. Никто не имел права оставаться дома — никто. Тех, кто не мог передвигаться по болезни, выносили на руках. Два немца выступили перед толпой под прикрытием танка. Говорил и распоряжался тот длинный немец со сжатым в кулачок лицом и злыми глазами. Второй немецкий офицер, розовощекий и пухлый, жевал шоколад. Он снял свои очки в желтой роговой оправе, кусочком замши протер выпуклые цейсовские стекла, надел очки и, двигая большим мясистым ртом (он жевал шоколадку), с любопытством разглядывал русских. Они торопились. Первый фашист говорил коротко и сухо. Этот сукин сын говорил по-русски, как-то странно отчетливо выговаривая каждое слово.
— Господа русские! — сказал он. — Сию минуту мы огласим приказ германского командования: вам предлагается под страхом смерти выдать Сорокина и его семью, указать их местонахождение.
Тридцать минут он дал толпе. За это время жители хутора должны все обдумать, взвесить и выдать Сорокина и его семью. У Сорокина имеется жена, сын и две дочери. Немец показал на пальцах — всего четверо. Это без Сорокина. С Сорокиным — пятеро. Все! Он подумал и добавил: сопротивление бесполезно. И показал на танки и пулеметы.
Жена Сорокина стояла в центре толпы. К ее коленям жались маленькие дочери Мария и Нина и двенадцатилетний сын Виктор. Ей казалось, что она стоит на самом высоком месте в хуторе и что вокруг нее пустота: все отшатнулись, отодвинулись от нее. Она потемнела лицом, руки ее бессильно повисли. Но это ей только казалось, что она одна и что вокруг нее никого нет. Никто из окружавших ее не сдвинулся с места.