Она заранее примирилась со своей гибелью. Умирать страшно, но надо же когда-нибудь умереть… И она ждала, когда кто-нибудь назовет ее имя, укажет на нее: «Вот семья Сорокина, вот его жена, его дети». И не так страшна была для нее смерть, как ожидание ее. Она содрогнулась при мысли, что немцы не просто убьют ее — это была бы легкая смерть, — они будут глумиться. Она смотрела поверх немца, на темневший вдали лес. Небо над лесом было синее. Потом она отыскала глазами свою хату. Они когда-то сами строили эту хату — она и муж. Люди завидовали ей. «Дружно живут Сорокины», — говорили на хуторе. «Да, мы, Сорокины, жили правильно, — с гордостью сказала она себе. — Враг отнял у меня все — мужа, детей, семью». Они разорили гнездо Сорокиных. Где хозяин дома, хозяин семьи? Он скитается в лесу. Он сказал ей ночью, прощаясь, когда взял в руки топор: «Или мне конец, или немцу». У него много ненависти, много сил, а она слабая, болезненная женщина, и силы ее уходят, вытекают капля за каплей. С нею остался ее самый младший сын, но и его они сейчас убьют. Сперва детей — у них это принято, — а потом мать. Она примирилась с мыслью о смерти и даже думала с некоторым облегчением: «Скоро конец, конец горю, страданиям, слезам». Она подняла глаза к небу. Солнце было черное. Или это туча закрыла горизонт?
Она наклонилась к сыну и почувствовала тепло его плеч. Ее поразило выражение лица мальчика. Рот его был сжат, как у отца, горькой, упрямой усмешкой. И, опираясь о плечи сына, она невольно выпрямилась. Ей стало душно. И такое неистовое чувство обиды, горя и ненависти к этим убийцам поднялось в ней, что она с силой, задыхаясь, рванула с себя платок и шагнула вперед: «Бей, ирод!» Но чьи-то крепкие руки оттолкнули ее назад. Казаки сжали ее со всех сторон, и она затерялась в толпе.
Так прошло тридцать минут. Розовощекий немец зевнул. Ему стало скучно, а может быть, страшно. Он взглянул на часы и сказал:
— Энде, конец!
Худой немец махнул рукой, и пулеметы открыли огонь — огонь поверх голов толпы. Люди пригнулись, кто-то вскрикнул, потом все еще более плотно прижались друг к другу. Тогда худой закричал, что он сожжет весь хутор.
Он сказал раздельно:
— Ваши дома, ваши фермы, ваше имущество.
И дал на размышление пятнадцать минут. Он коротко засмеялся и что-то сказал розовощекому немцу. Смерть не испугала казаков. «Хорошо, посмотрим, что они скажут, когда дело коснется личного — моего дома, моей коровы, моего добра». Фашист думал, что он отлично знает крестьянскую натуру. Его злые глазки рыскали по толпе, застывшей в глухом молчании. Вот кто-то шевельнулся, немец даже вытянул шею, чтобы лучше разглядеть. Чей-то голос (он принадлежал женщине) сказал в отчаянии:
— Не пропадать же всем…
Но тут же затих, точно рябь пробежала по воде.
Люди с хутора Георгиевского, толпа в триста шестьдесят человек, среди которой были и такие, которые имели свои обиды и старые счеты с председателем колхоза Сорокиным, все они в эти минуты отбросили личные обиды и как один человек решились не выдавать жену Сорокина с ее детьми. Фашист с лицом хорька, поднявший руку на русскую семью, задел самое живое, национальное, то, что жило в крови этих трехсот шестидесяти человек, и они ответили ему молчаливым презрением на все его угрозы смертью.
Солдаты бросали в хаты зажигательные гранаты, обливали стены горючим. Хутор запылал с двух сторон. Отблески пожара отражались на сумрачных лицах казаков, безмолвно застывших. Повалил снег, крупные белые хлопья падали на черную от сажи и пепла землю. Хутор горел долго, до рассвета. Пожар виден был издалека. И когда Сорокин увидел зарево, стоявшее над лесом, сердце его дрогнуло. Он сказал Григорию Сташенко:
— Это у нас горит.
Сильный и страшный, он рывком поднимал в эту зимнюю ночь оккупантов с теплых постелей, выволакивал их на божий свет и коротким беспощадным судом расправлялся с ними. А люди на хуторе точно окаменели от горя. Мерой народного горя и гордости было молчание толпы. Оно устрашило врага.
…Спустя три недели, когда фашисты отступили и на полях стаял снег, Сорокин нашел свою дочь в овраге. Ее привезли на хутор. Подруги обмыли ее мертвое тело, дети украсили гроб весенними цветами. В мерзлую землю, взорванную аммоналом, опустили гроб. Бойцы залпом из винтовок отдали дочери Сорокина последнюю воинскую почесть.
Секретарь райкома Залозный стоял у могилы рядом с Сорокиным, которого горе состарило, но не согнуло. Хутор лежал перед ними черный, обгорелый. След румяной зари бежал по степи. Они находились на площади, на той самой площади, куда фашисты так недавно сгоняли народ, пытали, мучили и, угрожая смертью, требовали выдать семью Сорокина. Теперь Сорокин стоял рядом с Залозным, а вокруг них была одна большая русская семья.