Во все времена, тем паче в современную войну, артиллерия является действенной помощницей всех других родов войск. Производя в рядах противника материальный ущерб и нравственное потрясение, артиллерия, действуя в интересах других родов войск, по образному выражению Драгомирова, «подготовляет им минуту для ударов». Для того чтобы найти и создать эту единственно верную и точную минуту для удара, нужно было провести большую, трудоемкую работу. Успех прорыва во многом зависел от того, насколько полно наша артиллерия сумеет выявить артиллерию противника — и не только огневую систему первой линии обороны, но весь комплекс огня, которым располагали немцы на участке наступления. Вся артиллерийская мысль фронта решала эту задачу в условиях подвижных военных действий: кончалась одна фаза наступления, накапливались силы для нового. При этом трудность состояла в том, чтобы не привлекать внимания противника к предполагаемому главному направлению удара.
Цепочка звукоулавливателей придвинулась к линии фронта, вплотную к переднему краю проник пост-предупредитель. Ни один вражеский выстрел не ускользал от внимания «звукачей». Все фиксировалось, наносилось на карту, тончайшая аппаратура вычерчивала кривую звука и волны. Цель засекалась звуком при одной погоде, а в день прорыва могла быть другая погода, поэтому нужно было учесть разницу в температуре воздуха, в силе ветра и выбрать так называемую систематическую ошибку. Аэростаты наблюдения, самолеты-корректировщики, разведчики день за днем, час за часом искали и уточняли данные для стрельбы, топографически привязывали найденные цели. В четырехкилометровой полосе прорыва были засечены все батареи противника. Но картина еще не была полной, еще оставались белые пятна. Чапаев по ряду признаков определил, что противник в эти дни не раскрыл полностью своих карт, что он, естественно, кое-что припрятал в глубине обороны, хитрит и выжидает… Нужно было быть очень осторожным, чтобы суметь отличить истинное местонахождение немецких батарей от тех кочующих орудий, которые блуждали по фронту, пытаясь ввести наших артиллеристов в заблуждение. Точность — вот что было решающим фактором в этой многогранной работе мысли, наблюдений, выводов.
И пришел день, когда мощные гаубицы и боеприпасы на тягачах, когда все сложное хозяйство тяжелой артиллерии должно было в очень короткие сроки выдвинуться к переднему краю, освоить новые огневые позиции. На этом этапе борьбы элемент скрытности играл свою большую, важную роль. Работа мысли, сложные расчеты, вся сумма точных данных могла рухнуть в случае, если противник обнаружит до начала наступления скопление наших батарей. Эти бессонные часы перед битвой были для полковника Чапаева самыми тревожными.
Он побывал на батареях Аврамяна, наносивших удар в центре прорыва. Зеленые стволы пушек тускло отсвечивали во тьме осенней ночи. Они были чуть подняты вверх над притихшим лесом. Лунный блик запутался в маскировочной сетке, натянутой над мощной гаубицей. Свесив ноги в окоп, у пушки сидели артиллеристы.
Один из артиллеристов, старый солдат с выскобленным до синевы жестким подбородком, подойдя к полковнику, отрекомендовал себя его земляком.
— Из Вязовки мы, — сказал он.
Это был Иван Иванович Журин, телефонист батареи. И стоило солдату назвать родную, милую сердцу Вязовку, далекое степное село в Пугачевском уезде, как лицо полковника осветилось веселой, доброй улыбкой, — быть может, отцовской, чапаевской улыбкой.
— И отца помните? — тихо, дрогнувшим голосом, спросил Александр Чапаев.
Соблюдая субординацию, солдат почтительно и вместе с тем ласково сказал:
— Мы с вашим батюшкой, с Василием Ивановичем Чапаевым, обоюдно служили… Как пошли из Вязовки в гражданскую, так до самой Урал-реки и воевали…
Он почти вплотную придвинулся к молодому, сухощавому полковнику, сыну Чапаева. Старый солдат, он словно искал в молодом офицере знакомые черты Чапаева-отца.
Полковник вскоре ушел, потом снова вернулся к этой пушке и, укрытый кустами, долго стоял в темноте и слушал журинский голос, рассказывавший об отце, о Вязовке, о семье Чапаева. В бригаде уже служили четыре старых чапаевца — Пожитков, Филиппов, Дарвин, Галушко… Какими-то неисповедимыми путями они узнавали о сыне Чапаева и стекались к нему, чтобы служить под его началом…
Утро прорыва было туманное, мглистое. На НП было оживленно. В сущности все то, что должны были сделать орудия Чапаева на первых порах прорыва, легко укладывалось в десять минут интенсивного артиллерийского огня. Если все расчеты окажутся верными, если в момент прорыва огонь противника будет подавлен и его так называемое артиллерийское лицо будет соответствовать собранным данным, то такие факторы, как внезапность и точность огня, дадут хорошие плоды. Жестом руки полковник приказал прекратить разговоры на НП. Он положил на бруствер окопа смуглые ладони и весь превратился в слух. Его тонко очерченное лицо приняло выражение большой внутренней, сосредоточенной силы; чуть наклонившись вперед, он внимательно слушал работу своих пушек, жадно впитывал звуки артиллерийской стрельбы. Прошла усталость бессонных ночей подготовки к прорыву, он помолодел и повеселел душою. Обернувшись, поймал взгляд капитана Булгакова, и тот радостно кивнул полковнику: «Хорошо, чудесно…»