Воздух содрогался от тяжкого гула снарядов, земля под ногами глухо оседала. Артиллерийские офицеры испытывали истинное блаженство, вслушиваясь в эти тяжелые раскаты артиллерийского грома. То, что на первый взгляд казалось хаосом нарастающих звуков, было для них, офицеров артиллерии, полным реального и глубокого смысла: снаряды имели свой точный адрес. В этом на первый взгляд безликом хоре они прекрасно различали голоса своих «систем». Двумя огневыми налетами, словно молотами страшной силы, обрушилась артиллерия на врага. После первого налета ожила всего лишь одна немецкая пушка, затем в глубине обороны противника заговорила батарея — и это была новая батарея, единственная неучтенная. Но ее быстро заставили замолчать.
В самом ведении огня была заложена идея беспощадности. Снаряды совершали скачки вперед и назад, огненным плугом прочесывая и вспахивая полосу прорыва на всю ее глубину. Артиллеристы имели много возможностей узнать результаты своего огня: к их услугам было радио, проводная связь, посыльные. Но, помимо радио, телефона и связных, были еще и другие признаки, по которым можно было безошибочно определить силу и действенность огня. Минута для удара, минута, ради которой сотни стволов тяжким молотом огня дробили и обрабатывали затянутую дымом линию обороны противника, — эта решающая минута наступила: пехота поднялась и быстрым шагом, бросками врывалась в траншеи противника.
Первая часть задачи была решена — немецкая оборона оказалась прорванной. Нужно было сниматься с обжитых артиллерийских позиций, и в то время, как одни батареи вели огонь, другие двинулись вслед за пехотой. План перемещения артиллерии требовал от офицеров быстрого анализа обстановки, гибкости мысли и действий.
Чапаев на машине подвинулся к полю боя. Земля еще кровоточила. Вместе с полковником шли командиры дивизионов. В полосе работы офицера Кокорева противник оставил всю свою материальную часть. Штабные офицеры измеряли расстояние — насколько близко от цели падали снаряды. Огонь был точным. Один из командиров дивизионов, тучный, страдавший одышкой офицер, широко шагая по черной, обуглившейся земле, испытывал истинное наслаждение при виде развороченных глыб немецких дотов, ткнувшихся в землю орудий, страшных следов прямых попаданий… Он восхищенно бормотал:
— Чистенько! Очень-очень мило!..
Я был у Чапаева в эти дни. В переданном по радио приказе отмечены были действия артиллеристов Чапаева, активно участвовавших в прорыве немецкой обороны. Полковника лихорадило — сказались бессонные ночи. Он зябко кутался в шинель. Может, из-за хвори, а скорее от природной сдержанности — Чапаев скупо рассказывал о своей работе. Какая-то забота томила его. В раскрытое окно донеслись нарастающие звуки артиллерийской стрельбы, стекла в окнах задребезжали, весь домик затрясся.
Чапаев повернулся к окну, внимательно послушал и тихо и уверенно сказал:
— Это Шевченко работает…
Из дивизиона позвонили и доложили, что разведчики нащупали и засекли немецкую батарею, бившую по перекрестку дорог.
— Нащупали! — сказал полковник быстро и весело. — Теперь она от нас никуда не уйдет! Никуда, голубушка… Вот-вот…
И это был уже другой человек — живой, страстный, увлекающийся. Внешняя сухость его облика вдруг исчезла, и вся душа его, пламенная душа артиллериста, раскрылась. Чувствовалось: в высоком искусстве артиллерии он находил отраду своей жизни.
— Кожушко нащупал ее, — возбужденно говорил он. — Старый артиллерийский воробей… Артист! Говорят, что хорошо разведать систему огня противника — это значит наполовину уничтожить ее. И точно!
На батарее, куда мы приехали с Чапаевым, царили обычные для артиллеристов порядок и чистота. Площадки у пушек были подметены и посыпаны песочком, сами пушки, тяжело оседая на громадных колесах, скрывались в капонирах. Молодой офицер держал на раскрытой ладони часы; взмахом руки он подавал команду к стрельбе. Слушая и наблюдая работу гаубиц, полковник Чапаев стоял чуть поодаль в распахнутой шинели, в старенькой, выцветшей артиллерийской фуражке. Его лицо порозовело, весь он был полон счастья.