Все созрело к бою, пружина наступления была так туго сжата, что, казалось, коснись ее пальцем, и она со страшной силой рванется вперед. Бригада ждала сигнала к переходу с выжидательных позиций на исходные. Сколько бы эта наступившая пауза ни длилась — час, два, сутки, — все равно она способна измотать человека, все мысли которого направлены на прорыв. Это было самое томительное время.
Вечером, в канун наступления, Гусаковский сидел на порожке крыльца, наслаждаясь тишиной. Над краем соснового бора, зацепившись за темно-зеленые кроны деревьев, догорала багряная полоска зари. Высокий, обрывистый берег, будто живой, звенел бесчисленными ключами, бившими из земных недр.
В сутолоке предбоевой работы Гусаковский как бы выключился из всего, что могло хоть в малой степени отвлечь его мысли и чувства. Теперь он снова возвращался к природе, к тому, что так любил. То, что вчера еще воспринималось им как условное обозначение на карте — рубеж, на котором расположились танки бригады, — сегодня разом ожило в его душе. Другими глазами вглядывался он в цветущее гречишное поле, в синий бор, подступивший к селу, в облачко, бродившее над бором. Он вбирал в себя все очарование июльского вечера — и лес задумчивый, и даже голубое колечко дыма над белой хатой.
Увидев начальника штаба, Гусаковский потянул его за руку и, показывая на облако над бором, с живостью сказал:
— Смотрите скорей, а то оно растает… Видите вон ту седую ветлу? Берите на два пальца правее… Глядите, глядите! Какое розовое! А сейчас голубое — и вот-вот скроется…
Воробьев запавшими от усталости глазами посмотрел на облачко: оно медленно плыло, меняя свои очертания. Обыкновенное облачко. Оно ничуть не взволновало подполковника, который все еще находился в кругу такого множества забот, что ему сейчас не до облачка было. Он присел рядышком и сказал:
— Хороша погодка. Но метеосводки предусматривают дожди…
— Александр Иванович, — сказал Гусаковский, — знаете, о чем я сейчас думал? Вот, думаю я, привыкли мы к тому, что река для нас — водный рубеж, перелески и долы — пересеченная местность, зеленый холм — отметка… Боюсь, разучимся мы ощущать природу. Как вы думаете, а?
И он смущенно посмотрел на своего начальника штаба: как тот встретит его слова. То ли подполковник не расслышал Гусаковского, то ли был занят своими мыслями, но он озабоченно проговорил:
— Все зависит от пехоты… Если она пробьет нам хотя бы минимальные ворота, мы легко форсируем водную преграду. А там — за Бугом, — мечтательно сказал он, — там мы хозяева.
Гусаковский рассмеялся.
Из-за хаты вышел танкист. Пучком травы он наскоро обмел запыленные сапоги. Потом решительно шагнул вперед и доложил о себе: командир башни пришел из госпиталя, просит разрешения вернуться в свой взвод, на свою машину. На выгоревшей от солнца гимнастерке выделялось пятно, точно от крови.
Гусаковский удивился: как же это он набрел на бригаду, которая в эти дни совершила большой марш в многие сотни километров?
— А я нашел на старой стоянке бригадную указку, — быстро сказал танкист. — По стрелке и пошел… Мы, танкисты, народ чутьистый…
Гусаковский улыбнулся. «Чутьистый…» Да, это верно: нужно обладать хорошим чутьем, чтобы не сбиться с пути и так быстро, по малозаметным следам найти свою бригаду. Каждая бригада имеет свой отличительный знак — указку. Когда бригада в движении, колонновожатые, прокладывая ее путь, засекают на деревьях, наносят на стенах хат заметки, понятные танкистам, ставят на дорогах указки, острые концы которых показывают направление марша. Нужно уметь находить и читать эти отметки, нужно уметь идти по следу бригады. И нужно обладать высоким чувством любви, привязанности к своей бригаде, чтобы разыскать ее на полях войны, чтобы, не долечась, вернуться в строй.
И Гусаковский, задумавшись, пристально вглядывался в обветренное лицо молодого танкиста, точно искал у этого «чутьистого» паренька ответа на свою думу.
Танкист по-своему истолковал молчание командира бригады. Всполошившись, быстро сказал, что он здоров, полностью здоров. И шевельнул рукой, желая показать, что рана зажила и рука в порядке.
— Хоть сейчас в бой, — сказал он робко, все еще побаиваясь, как бы командир бригады не оставил его в резерве.
— Верю, — сказал Гусаковский. — Верю! — повторил он громко и весело.
Собираясь уходить, танкист задел ногой сверток — что-то внутри загудело, будто ветер прошелся по струнам.
Гусаковский полюбопытствовал: