Первые минуты Гусаковский чувствовал себя как бы связанным. Сам того не замечая, он разговаривал с начальником штаба по радио и с командирами батальонов полушепотом, сдавленным голосом. Иногда, забывшись и чуть повышая свой голос, он вдруг вспоминал о Катукове и искоса посматривал в дальний угол палатки. Катуков сидел молча, откинув свою большую голову и опираясь о шершавое бревно. Он внимательно, безотрывно смотрел на белый столбик света, падавший откуда-то сверху и будто подпиравший темно-зеленую палатку. Он не нарушал течения той рабочей жизни, которая шла своей обычной колеей в этой палатке, не вмешивался в приказы, которые отдавал командир бригады. И вместе с тем все происходившее вокруг он воспринимал остро и глубоко. Ничто не ускользнуло от его внимания: и те усилия, которые прилагал Гусаковский, чтобы батальон Иванова и пехота Усанова смелее прорывались вперед, и ту борьбу, которую пришлось командиру бригады выдержать, отбивая шедшие отовсюду настойчивые просьбы о подкреплениях.
И Катуков мысленно одобрял его. Он поднялся со скамьи и, сутуля плечи, чтобы не задеть свода палатки, осторожно зашагал вдоль правой свободной стенки. Изредка он подходил к столу и заглядывал из-за плеча полковника на рабочую карту боя. К этому времени Гусаковский уже настолько освоился, что ему даже было приятно, что командующий армией находится не у соседа справа, а здесь, на КП его бригады.
— Иванов! — громким шепотом говорил он по телефону с комбатом, всячески стараясь, чтобы командующий не слышал его. — Слушай, Иванов! — сдавленным голосом шептал он. — Высотку, высотку 126,9 быстрей бери. Ясно?.. Первый заинтересовался. Ясно? Первый!.. — многозначительно говорил он, давая понять, что первый, то есть командующий армией, следит за его действиями. И еще другим голосом, свирепым и одновременно ласковым, он крикнул ему: — Коробки береги, коробки!
Он избегал говорить такие часто срывающиеся в пылу боя слова: «любой ценой». Ну нет… «Любой ценой» — это его не устраивало. Он знал, что там, за Бугом, предстоят большие бои, и если здесь, при прорыве, растратить всю накопленную энергию, то, выдохнувшись, бригада потеряет свою ударную силу. И это же, но в еще большей степени, тревожило и занимало генерала: как скорее прорваться и сохранить силы армии. В его руках как бы имелся могучий молот прорыва — масса танков, артиллерии, мотопехоты. Искусство состояло в том, чтобы умело «сыграть» этим молотом, правильно направить удар, не распыляя сил и средств. Иногда нужен могучий удар молотом, а иногда и ключика достаточно, чтобы вскрыть и взломать вражескую оборону.
Катукова вызвали на провод из штаба фронта. Он притянул к себе карту и коротко доложил обстановку. По тону его голоса и по тому, как он, словно оправдываясь, разъяснял причины медленного продвижения, Гусаковский понял: на проводе, по-видимому, командующий фронтом.
Гусаковский почувствовал какую-то неловкость: точно это он, Гусаковский, подвел своего командира. Тихонько кашлянув, чтобы привлечь внимание командующего, он молча сильным движением очертил на карте короткую дугу — вот так он поведет свою бригаду. Скосив глаза на карту, Катуков кивнул головой и уверенным, веселым голосом закончил разговор:
— Жду перелома в ближайшие часы. Пойдет! Должно пойти!
Взяв из рук Гусаковского цветной карандаш, он резко и энергично набросал на карте еще одну стрелу по дуге наступления, вторую стрелу, третью, четвертую и пятую. Отбрасывая все свои сомнения, он окончательно утвердился на мысли совершить маневр по фронту для развития успеха бригады Гусаковского. И, утвердившись в этой мысли, приняв решение, он сразу воспрянул духом. Время размышлений кончилось, настала пора решительных действий. Все к Гусаковскому! Подтянуть сюда самоходки, гвардейские минометы, повернуть сюда резервы, быстрее накапливать силы и — рвать, рвать, рвать!
— Быть по сему, — улыбнувшись, проговорил Катуков.
На пороге командующий задержался: наклонившись к земле, он поднял маленькую, набухшую светлыми шишечками веточку ели и, вдыхая ее терпкий запах, быстро зашагал по лесной дороге.
Гусаковский перевел свой КП поближе к Иванову. Нужно было своими глазами все увидеть: и капитана Иванова, и Усанова, и высоту, которую они захватили, и дорогу, которую они перерезали, и Буг, к которому они пробились.
Гул артиллерии звучал отдаленным громом, — бой отодвигался на запад. Темнота сгущалась. Поднявшийся ветер раскачивал вершины деревьев, сонно вскрикивали птицы, и в темном небе глухо гудел немецкий разведчик. Где-то совсем рядом, по дорогам, примыкающим к лесу, двигались танки — неумолчный железный гром стоял в воздухе.