Странный человек этот дед! Пока я едва ворочал лопатой, все шло хорошо. Дед даже находил, за что похвалить меня. Но по мере того, как угловатости в работе стали сглаживаться и я познал первые успехи, он все реже и реже стал поглядывать в мою сторону и скупее становился на слова. Затем он просто перестал замечать меня.
Иногда я ловил на себе его немой, насмешливый взгляд. У деда появилась привычка рассматривать мою работу через очки. Он теперь на всех и на все смотрел через очки. Посадив на сморщенный, загнутый книзу нос ветхие очки с обмотанной черными нитками сломанной дужкой, он всматривался то в глину, то в меня.
— Интересно, для чего приготовлена эта тюря? Если кувшины делать, то перебрал воды, а если думаешь молоко заквашивать, я тебе не советчик, ищи другого.
Мои старания только раздражали его. Теперь, когда я мог вылепить любой горшок, пусти только меня к станку, я представлялся ему всего лишь выскочкой, несмышленышем. Я стал постоянной мишенью для его острот и насмешек.
— Сев на осла, не гонись за конем. Посеял ячмень, пшеницы не жди. Без корня и полынь не растет.
Его словно прорвало. Он, казалось, вознаграждал себя за долгое молчание.
А что было, когда я, задетый за живое, заикнулся о пробе!
— Юшку под носом утри, неуч!
Бросая сквозь стекла язвительные взгляды, он совал мне в лицо кусок размешанной глины.
— Вот полюбуйся своей пробой! Другой за такую работу уши бы надрал, а я терплю. Как же ты этого не поймешь, грамотей!
Разгорячась, он разразился такой обличительной речью, что я весь сжался — не столько от сознания какой-либо вины, сколько от горького чувства незаслуженной обиды.
Устроившись на подоконнике возле коптилки, я готовлю уроки.
— Ну как дела, сынок?
— Ничего, мама.
— А что, дед очень сердится?
— Нет, мама.
Мать вздыхает.
— Не так представляла я все это, сынок, не о таком счастье думала для вас, дети мои.
Было уже поздно. Дед, посапывая, спал на тахте. Аво дома не было. Бугорок под одеялом, изображавший его спящим, мог обмануть деда, мать, кого угодно, но не меня. Бог знает, где он бродил, что делал целый день, но домой возвращался, когда уже все спали.
— Я не мешаю тебе, Арсен?
— Нет, мама.
Мать уселась ко мне поближе. В руках у нее задвигались спицы. Она вязала. Она всегда, всю свою жизнь вязала. Даже когда шла по воду, то и тогда брала с собой чулок или веретено, чтобы у родника, в ожидании своей очереди, не терять времени. Я и сейчас вспоминаю ее не иначе, как со спицами в руках.
Мать вязала, подняв чулок к глазам. Спицы мелькали перед самым носом, но она не смотрела на них. Можно было подумать, что пальцы у нее зрячие. Глаза матери были устремлены в окно, но я знал: она видела далекую, непонятную Россию, где поля, и реки, и деревья одеты в снег. И отца, моего отца. Он шагал по ней, по всей России, высокий, красивый, такой, каким мать увидела его однажды на вартаваре и полюбила.
— Не о таком счастье думала я для вас, дети мои! — повторила мать, перебирая спицами. — Думала, за меня поживете, за отца. За деда нашего, который всю жизнь в работе света не видел.
Мать сдвинулась с места, попала в полоску света, и сразу в ее волосах вспыхнула проседь. И раньше я видел эту проседь, но сегодня она вызвала во мне жалость.
Дверь скрипнула. Аво тенью проскользнул к постели. Через минуту его здоровый, а может, притворный храп покрыл тонкий дедов посвист.
— А на деда не сердись, Арсен, — сказала мать, — мастер должен быть требовательным. Если он будет делать тебе поблажки, какой из тебя выйдет гончар?
Коптилка мигнула, осветив грустное лицо матери.
Аво во сне стал так храпеть и свистеть носом, что мать вынуждена была подойти к нему и повернуть его на другой бок.
— Ты еще будешь заниматься, Арсен? — просила мать.
— Да, мама.
— Спокойной ночи, сынок.
— Спокойной ночи, мама.
Как всегда, после уроков я отправляюсь в гончарную. В полумраке пещеры начиналась обычная жизнь. Я разводил огонь в печке, крошил на плите прилипшую сухую глину. Дул в готовый кувшин, опустив его в воду, — не пузырится ли где?
Дед, склонившись над станком, работал. Иногда он отрывался от вертящейся массы, чтобы прикрикнуть на меня.
— Неуч! — кричал он, ловя расползавшуюся на диске глину. — Сколько бухнул воды! Так у тебя все разлетится.
Но, когда однажды я сделал, как дед хотел, оказалось еще хуже.
— Полюбуйся на него! Глину приготовил, будто не горшки из нее лепить, голубцы сворачивать для наместника бога. Добавь воды.