Но Карабед все же не выдержал процедуры варки яиц. Не дождавшись, пока они сварятся, он вылакал все десять, закусив полкараваем хлеба. Покончив с яйцами, он пододвинулся к кастрюле, в которой что-то варилось, отодвинул крышку и полез туда пальцем.
Во время обеда наш постоялец напряженно заглядывал в чужие миски, точно прикидывал, не обделили ли его. Не успевали мы приступить к еде, как он, облизав донышко миски, протягивал ее, пустую, матери.
Но дед успокаивал себя:
— Это даже лучше, что у нас такой постоялец. Он второго и на порог не пустит.
Скитальца скиталец поймет. Так сказал как-то дед об Апете. Правильные слова. Кого-кого, а Апета я знаю. У него не только руки, но и голова особенная. И чего только не вмещала она: сказки про храбрых и могучих богатырей, про гордых разбойников и доблестных воинов…
Тихий, немногословный в работе, он во время рассказа делался другим человеком: его померкшие, грустные глаза загорались огнем, заросшее лицо теряло суровость, и весь он становился каким-то особенно близким, родным.
Сколько прекрасных вечеров мы провели у Апета, слушая легенды о далеком прошлом нашего народа! Как знать, не в такие ли тихие вечера, под треск никогда не гаснувшего очага, создавались наши величественные сказания?
Маленький и худой, он садился у огня и, прищурив глаза, спрашивал:
— Не помните ли, детки, говорил я в прошлый раз о…
— Нет, апер, — торопливо перебивали мы его, — об этом не говорил.
Старик подсаживался ближе к огню и, отогревая над тлеющими углями руки с узловатыми синими венами, начинал свой рассказ.
И тотчас же раздвигались стены. Перед нами открывались манящие дали — бесподобный, сказочный мир. Люди в этих легендах были сильные, мужественные. Они хорошо умели ковать лошадей, рыть арыки, пахать землю, писать портреты, на полях битв свершали великие подвиги и, конечно, всегда побеждали зло.
Я слушал Апета и думал об отце. Разве мой отец не мог быть богатырем? Не он ли ворочал камни, которые не могли сдвинуть с места двое? Кто мог состязаться с ним в стрельбе, в верховой езде? Был он простым гончаром и никому зла не делал. Но пришли стражники, связали его и угнали куда-то. Зачем? За что?
— Тоскуешь? — спросил Апет, заметив как-то мою рассеянность, и заторопился, не дав мне рта раскрыть: — Ничего, ничего! Я знаю ваше орлиное племя: жив будет, в долгу не останется.
Нередко, рассказывая старинные предания, он старательно умалчивал о крови, измене, смерти, переделывал все на свой лад, завершая повествование счастливым, благополучным концом.
И терялся, сконфуженно прятал глаза, когда жизнь сталкивала его с чьим-нибудь неблаговидным поступком.
Однажды, поймав его на явном искажении известного уже нам предания, Васак недоуменно спросил:
— Апет, а разве девушка не бросилась со скалы и не разбилась?
— Нет, сынок, — невозмутимо ответил Апет, — она вышла замуж за любимого человека и счастливо прожила свой век.
— И Прометея не приковали?
— Нет, и Прометей жив остался. За то, что он принес людям огонь, народ спас его от гнева богов.
Добрый, чудесный старик! Сам не раз хлебнувший горя и нужды, он пестрыми нитями слов ткал сказочный, неведомый мир, известный только ему. Он стыдился людской подлости и несправедливости и старательно скрывал их, как скрывал и свои обиды под маской веселого добродушия.
Вражда снова легла между стариками.
Васак сдал пробу и ходил теперь вразвалку, как настоящий гончар, а я все размешивал глину, и дед не мог снести этого.
— Никогда не угадаешь, когда человек ставит ногу, куда он поставит другую. Этот неуч, который только и делал, что бегал к нам за советами, обошелся без нас.
Деда не пригласили оценить качество пробы. Обида была кровная.
— Что такое цыпленок, вылупившийся раньше времени? — спрашивал он гневно. — Одна жалость. Пшик, и только.
— Но, дед, вчера у Апета купили большую партию кувшинов, и всем известно, что половину их сделал Васак, — вставил я.
— Кувшин кувшину рознь. Еще неизвестно, сколько раз перевернутся в могиле родичи Апета, какими словами они будут помянуты! — ответил дед.
— Но, дед, кувшины купил скупщик Амбарцум, а его не проведешь. Не станет же он покупать кувшины, которые гроша не стоят! — снова заметил я.
— Скупщик Амбарцум не святой Аствацатур. Он может ошибаться.
— Но, дед, Васак сдал пробу. Ее приняли лучшие мастера.
— Крапива рождает крапиву, юноша. Твой сморчок, этот Васак, — внук своего деда. А известно, на корню бузины виноград не растет.