— Но, дед…
Дед, оторвавшись от круга, посмотрел на меня поверх очков. Он всегда смотрел поверх очков, когда сердился:
— Что за ходатай выискался? Меси глину!
В ночь под Новый год к нам пришли колядники-славильщики и запели «Хорот мез». Колядников было двое — два дервиша, облаченные в живописное тряпье, — славильщики Христа должны быть страждущие. Из-под надвинутых на лоб странных клобуков выглядывали молочные мордочки, разрисованные углем. Измазанные углем лица тоже, наверное, что-нибудь означали. И прежде под рождество приходили ряженые, но эти… Не хватили ли через край, играя в страждущих? Колядники текста «Хорот меза» как следует не знали, выкрикивали какие-то слова, надеясь на шумовой эффект, издаваемый колокольчиком. Только и было слышно: «Хорот мез евс кончели», да еще: «Сеем, веем, посеваем, с Новым годом поздравляем!» Все остальное тонуло в яростном трезвоне.
Собственно, пел один, другой только подпевал под шум колокольчика. Так полагалось по обычаю. Но этот звонарь? Колокольчики так неистовствовали, что, как бы ни навострял уши, все равно ничего не услышишь.
Дед слушал славильщиков, как подобает при исполнении религиозной песни, поначалу внимательно, изобразив на лице покорную благочестивость. Хотя и не религиозен был наш дед, но в нем сидел маленький страхолюд, он терпеть не мог священнослужителей, побаивался их, избегал с ними встречи, кто бы они ни были. Будь это сам священник, его приспешники или даже наши нгерские мальчишки, рядившиеся в страждущих.
Аво наклонился ко мне и, чтобы перекричать звон колокольчика, прокричал в ухо:
— Знаешь, кто с колокольчиком?
— Нет. А ты знаешь?
— Знаю, не слепой, — завопил сквозь яростный треск колокольчика Аво. — Твой кореш, Васак.
— Тоже сказал, Васак! Станет он играть в дервиша, мазать себя гадостью.
— Из-за барыша чего только не сделаешь.
— Хорошо, — хитрил я. — Пусть этот разрисованный болван — Васак. Но кто тот, что только и знает: «Сеем, веем, посеваем»?
— Будто не видишь? Твой другой кореш, иголка.
— Айказ? Быть того не может. Кто-кто, а Айказ на такое не пойдет.
— Не пойдет? — не унимался Аво. — А вот и пошел. Ему тоже жевать охота.
Славильщики все более путались, покрывая все слова песни густым, несмолкаемым звоном колокольчика, и дед перестал их слушать. Лицо его померкло. Он подошел к славильщикам.
— Подожди малость, парень. — Он схватил руку того, что гремел колокольчиком. — Все уши продырявил ты нам. Дай послушать слова песни.
Делать нечего, колокольчик замолк. Тот, кто пел, отчаянно посмотрел на напарника, еще надеясь на помощь, но колокольчик молчал. Напарник только смущенно отводил глаза.
Славильщик, выкрикивавший слова из песни о несчастном, распятом Христе, снова умоляюще посмотрел на напарника, еще не теряя надежды, невнятно отчубучил жеваный и пережеванный припев «Хорот меза» и «Сеем-веем», спел куплет совсем из другой оперы, вроде «Введи меня в твои врата, моей души будь гостем», и, не дождавшись от напарника признаков жизни, сконфуженно утих и сам.
Дед подошел, изучающе разглядел осрамленных славильщиков.
— Вижу, какие вы печальники Христа. Ни одного хорала до конца не выучили! Чистый наш достославный преподобный, стоящая ему пара.
Дед снова внимательно разглядел колядников. Не дай бог, если он догадается, что один из них — Васак, Апетов внук, тот новоиспеченный гончар, которым тыкали мне в глаза, славословию не было бы конца. Но дед не узнал ни Васака, ни Айказа, которому бы тоже не спустил.
Тем не менее он удостоил их такой речью:
— Если бык бодается, ему обрезают рога. Если лошадь кусается, ей обрезают уши, и тем отмечают животных. Чем же отметить ваш поступок, почтенные, надругавшиеся над Христом?
Не дослушав всей проповеди деда, колядники, наступая друг на друга, кинулись вон, но дед все же задержал их, сунул им в руки по крашеному яйцу:
— Все-таки потрудились, удостоили Христа.
Проводив колядников до ворот, он вернулся весь преображенный:
— Славные малые! С совестью. Знать, чьи-то они отпрыски!
Медленно катился однообразный поток дней.
По-прежнему я месил глину, выслушивал язвительные замечания деда. Гладкий, как кость, диск станка все больше и больше отдалялся от меня. И вот однажды, когда он казался мне особенно далеким, дед сказал, как если бы речь шла о самых обычных вещах:
— А не попробовать ли нам, Арсен, лепить самим?