Страх охватил меня. Я хотел было броситься бежать, но, взглянув на деда, застыл на месте. Мне стало жаль его.
Баграт уже торжествовал победу.
— Уста Оан, прощайся с внуком! — крикнул он.
— Портки еще не замарал, укротитель? — бросили мне из толпы.
Вокруг меня замкнулся круг хохочущих зевак. Я посмотрел на их искаженные от смеха лица и исполнился решимости.
— Удержишься? — спросил, ухмыляясь, Баграт.
— Раз плюнуть! — ответил я, облизнув пересохшие губы.
С шеи жеребца сняли веревки, на голову надели недоуздок. Я посмотрел на неука, дико вращающего глазами, на окружающих и почувствовал, как холодок пробежал по спине.
Делать нечего, я взобрался на камень у дороги, изо всех сил стараясь унять дрожь в коленях. Танцующего жеребца подвели к камню. С показной лихостью я вскочил на атласную спину, и тотчас же передо мной разомкнулось кольцо зевак.
Выскочив из круга, жеребец повернул вправо и понес меня вдоль улицы, за село.
Вначале он, казалось, забавлялся мной. Он взбрыкивал, взвивался на дыбы, шарахался из стороны в сторону, мотал головой и неистово ржал.
Сразу выронив из рук охвосток повода, я судорожно цеплялся за гриву, но и грива уплывала от меня. Я валился то на правый бок, то на левый, скользил по спине от шеи к хвосту и обратно. Наконец на всем скаку жеребец подогнул передние ноги, и я кубарем полетел через его голову. Свет померк у меня в глазах.
Очнувшись, я долго не мог понять, где я и что со мной случилось.
Надо мной склонились встревоженные лица, и я, как ни силился, не мог узнать их.
— Как думаешь, Тавад, — услышал я приглушенный голос матери, — выживет он?
— Я не цирюльник, — отозвался Тавад, — надо позвать Седрака.
Послышались глухие всхлипывания матери и громкие причитания тетушки, жены Тавада.
Я не любил Тавада и его жену. Они жили богато, к нам приходили редко, только когда у нас случалось какое-нибудь несчастье.
— Весь твой род, Оан, погиб от тщеславия. Где твои сыновья? Что загубило их? Тщеславие… Все они в тебя. И на войне погибли, наверно, потому, что вперед норовили. Что ты хочешь сделать с моим отчим домом? Чтобы очаг в нем остыл, чтобы к нему заросла трава? Что?
Это тетушка кричала на деда.
Деда я не слышал, но чувствовал его осторожные прикосновения. Вот он, всхлипывая, поправляет подушку. Вот, тихо наклонившись надо мной, подносит к губам стекло, должно быть зеркало. Так, я видел, делают с покойниками…
Потом скрип дверей, и легкие, торопливые шаги. Это пришел Седрак. Я чувствую на себе холодное прикосновение его пальцев. Напрягаю слух.
— Перелом руки. Вывихи в плече и локте… До свадьбы заживет…
И по тому, как он умолк, не сказав ни единой шутки, я понял, что дела мои плохи.
Голова горела, я чувствовал, как голоса в комнате затухали, удаляясь от меня…
Прошло, должно быть, немало времени, прежде чем я понял, что уже много дней лежу в постели со сломанной рукой, замотанной в лубки.
Однажды вечером, еще слабый, обложенный подушками, я сидел за ужином вместе со всеми. Неожиданно в дверях показался Баграт. Увидев меня за едой, он всплеснул руками:
— Выжил!.. Ну и порода!
Ему отвели место на мутаках, возле деда. Из разговоров я узнал, что Баграт каждый вечер заходил справляться о моем здоровье.
В этот вечер он долго сидел у нас.
— Вздорные мы с тобой люди, Оан, — все сокрушался он, — ведь мальчишку чуть не сгубили, а?
Дед скорбно качал головой.
Меня лечила столетняя старуха с трахомными глазами и шамкающим ртом. Лечила наговорами и травами. Иногда она, кряхтя, брала мою вспухшую руку в свои холодные крючковатые пальцы и проверяла, правильно ли срослись кости. Сколько раз уже сраставшаяся кость снова трещала в пальцах старухи-костоправа, и меня бросало то в жар, то в холод!
Пятнадцать дней пролежал я неподвижно с огромным мотком ниток под мышкой. Деревянные лубки на руке казались мне раскаленными полосками железа, впивающимися в тело. Боль, тяжкая, зудящая, переворачивала все мои внутренности.
Когда мне стало лучше, острая боль унялась, меня стали самого возить к старухе. Она жила в дальнем селении — Нинги, и я ездил на лошади Баграта, который бесплатно возил меня туда и обратно.
Проведать меня приходили почти все мои товарищи, с которыми я учился. Приходили даже такие, с которыми я никогда не был близок. Раза два, пока я лежал в постели, был даже Вачек, но самым желанным для меня все же был приход Васака.