— Ну, что было сегодня в школе? — осведомился я, как только он показался на пороге.
Васак тотчас же принялся рассказывать все новости за день.
— А десятичные дроби уже начали? — спросил я однажды.
— Давно. Уже задачи на них решаем.
— А что они, интереснее простых?
— Куда там простые!
Васак снисходительно посмотрел на меня.
— Вот, скажем, у тебя одно яблоко, и ты должен делить его поровну между ста людьми. Как думаешь, какую долю получит каждый из них?
— Каждый получит сотую долю яблока! — ответил я.
— Ты говоришь, как торговка на базаре, — покровительственно прервал меня Васак. — Ты мне объясни, вообразив, что перед тобой не я, а парон Михаил. По-научному.
— Не знаю, — откровенно сознался я.
— Каждый получит ноль целых одну сотую часть яблока! — сказал Васак тоном нескрываемого превосходства и гордо посмотрел на меня.
— Ну а как русский язык? — спросил я, проглотив пилюлю. — Что сейчас проходите?
Прищурив правый, потом левый глаз, Васак с лукавым видом ответил:
— Далеко забрались, на лошади не доскачешь.
Я промолчал и с тоской поглядел на висевшую на привязи руку. Пальцы на руке шевелились, но лубки у предплечья все еще жгли кожу.
Васак встал. Ему надо было спешить в гончарную, где он по-прежнему работал после школы.
— Да, чуть не забыл, — сказал он как бы невзначай, — завтра я делаю карас… Сам Амбарцум заказал мне его.
Это было уже слишком! Он просто издевался надо мной.
— Брешешь ты все! И насчет десятичных дробей перехватил, и с русским выдумал, и карас тебе никто не заказывал. Все врешь!
Васак, не ожидавший такой ярости, засиял от удовольствия. Ни дружба, ни привязанность, которыми мы были связаны, не мешали ему, если представлялся случай подразнить меня.
Признаться, и я не упускал случая посмеяться над ним, но Васак, нащупав слабую струнку, обычно пускал свои стрелы без промаха.
— Чего ты сердишься? — сказал он с напускным равнодушием. — Разве я виноват, если мы уже все басни Крылова выучили, и я стал варпетом, пока ты валялся в постели?
— Утри нос, варпет! — закричал я, пылая гневом.
Васак повернулся, делая вид, что уходит.
— Ну, я пойду, — сказал он спокойно, — а то, чего доброго, со сломанной рукой еще в драку полезешь.
Я и в самом дело готов был схватить первый попавшийся предмет, чтобы послать ему вдогонку. Но рука у меня застыла в воздухе. Васак тоже отступил от дверей, прислушиваясь.
Во дворе мать разговаривала с Асмик.
— Тетя Вардануш, — донесся знакомый голос, — как здоровье Арсена? Поправляется?
— Поправляется, дочка, спасибо. А чего, милая, не зайдешь? Раньше сама заходила, уроки брала.
— Я, тетя, сейчас не хочу беспокоить его. Пусть поправляется.
— Все-таки зашла бы, Асмик-джан. Арсен будет рад.
— Сейчас, тетя, не могу, мне по делу в одно место надо бежать, а на этих днях непременно забегу.
— Приходи, приходи, доченька.
— До свидания, тетя, кланяйся ему.
— До свидания, детка, спасибо.
Голоса замерли. Было так тихо, что слышно, как удалялись шаги.
— Ушла.
Мы посмотрели друг на друга и облегченно вздохнули.
Сегодня Вачек был необыкновенно задумчив. Соседская кошка, охотившаяся в потемках, забралась ему на колени. Он отшвырнул ее от себя. Даже на задиристые выходки Аво не обратил никакого внимания.
Молча отсидев положенное время, Вачек ушел не попрощавшись.
Мать сказала, глядя ему вслед:
— Вот живи теперь, когда последний кусок изо рта вынимают!
— О чем это ты, мама? — спросил я.
— Ничего, сынок, лежи.
Я лежу, стараюсь думать о чем-нибудь другом. Но печальный вид Вачека вытесняет из головы все другие мысли.
— Ты заметила, мама, как выглядел Вачек?
— С чего ему радоваться, Арсен-джан?
— Все-таки…
Мать молчит. Я не оставляю ее в покое:
— Может, дядя Мухан болен? Или еще что случилось, мама?
— Ничего не случилось, бала! А дядя Мухан пребывает в добром здравии.
— А я знаю, почему Вачек нахохлился, как мокрая курица, — смеется Аво.
Он словно не замечает предупреждающие знаки, которые делает ему мать, и выпаливает:
— У них папахоносцы весь хлеб утащили!
— Ну что тут такого, немного муки унесли? У других и не то берут! — Мать явно старается сгладить впечатление от сообщения Аво.
— Как ты можешь говорить так, мама? — вспыхиваю я и чувствую, как голос изменяет мне. — Разве ты не знаешь, что значит для них хлеб! Это от гордости! Они такие же нищие, как и мы.